Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

к Улановой и даже оказался ненароком на некоторое время ее жильцом». «Е. П., недолго думая, вскрыла себе вены. Ее откачали. И трусоватый Гаук быстрехонько вернулся восвояси. В старое стойло», – добавляет к портрету своего педагога несколько колоритных штрихов ее благодарная ученица Майя Михайловна, запомнившая ее лепетание «инфантильным намеренно девственным голоском»[72].

А педагог Большого театра Елизавета Павловна Гердт продолжала приезжать в Серебряный Бор, конечно, не на 20-м троллейбусе – и дело не в ее солидном возрасте, просто то количество вещей, которое она с собой брала, вряд ли уместилось бы в троллейбусный салон. Виталий Вульф однажды подсчитал число ее чемоданов – дюжина! В них престарелая балерина уместила свое постельное белье (на другом, советском, она спать не могла – привычка еще с 1917 года), вилки-ложки и всякие безделушки. К числу безделушек Гердт относила в том числе и золотой портсигар с выгравированной дарственной надписью:

«Солисту Его Императорского величества П. А. Гердту от Императрицы Всея Руси Марии Федоровны».

Этого добра, оставшегося от отца, у нее хватало, что и обеспечивало ей безбедную старость. Она была не жадна – могла подарить меховую накидку своей ученице, отправляющейся на гастроли в Англию: «Деточка, одевайся теплее, в Ковент-Гардене жуткие сквозняки, я еще помню».

Правда, один чемодан Гердт так и не довезла до Серебряного Бора. Это был чемодан с симфониями Шостаковича – Четвертой, Пятой и Шестой, который она умудрилась потерять в 1941 году. Оправдываясь за содеянное, Елизавета Павловна рассказывала: «Мы с Александром Васильевичем Гауком эвакуировались в начале войны на Кавказ. Я положила Митины ноты в самый крепкий чемодан вместе со своими лучшими туфлями. Туфли были замечательные, неношеные. На Курском вокзале в суете, чуть я отвернулась, какой-то разбойник унес чемодан с моей обувью. Такая досада. Там были и Митины рукописи… Оригиналы симфоний Шостаковича были безвозвратно утеряны». И через много лет композитор не забывал о своем чемодане, вспоминая этот эпизод от случая к случаю. Воспоминания Шостаковича доходили до Гердт через третьи руки, вынуждая балерину в который уже раз рассказывать надоевшие подробности…

Екатерина Максимова очень ценила уроки Елизаветы Гердт, а ее муж Владимир Васильев в 1970 году отмечал в Серебряном Бору свой первый круглый юбилей – тридцатилетие, в доме отдыха тогда собралось много его друзей и коллег, около сорока человек. То празднование запомнилось артисту надолго.

Отдыхал в «Серебряном бору» и Рудольф Нуреев, было это в 1957 году, во время Московского международного фестиваля молодежи и студентов, в культурной программе которого он принимал участие. Азарий Плисецкий вспоминал: «Я сконструировал первый акваплан, там был спасательный катер, и я попросил меня протащить на доске. А Рудик стоял на берегу и аплодировал…»

У нас в Серебряном Бору,

Когда подняться на гору,

Есть дом известного театра.

Так в этом доме будет завтра

Прием Монтана, Синьоре.

Всех выселяют на заре:

Мол, отдыхать давайте бросьте,

Высокие приедут гости,

Здесь будет елочка, диванчик,

Чтоб полежал на нем Монтанчик,

Здесь будет ужин и обед,

Здесь будет весь актерский цвет.

Сверкает елка (общий фонд),

И собирается бомонд.

Жар горенью не вредит —

Идет Утесова Эдит.

За ней, за этой милой пышкой,

Идет ее отец с одышкой

И с болью, ноющей в боку,

Твердя под нос «мерси Баку».

Он выучил всю эту фразу,

Чтобы сказать Монтану сразу,

И, чтоб сразить его совсем,

Ему он скажет «же ву зем».

За ним идет Аркадий Райкин.

Сюда явился он для спайки,

Считая, что Симона с Ромой

Должна быть лучшею знакомой,

А он Монтану друг и брат

И с ним поедет в Ленинград.

Хоть говорит он лишь по-русски,

Но при беседе по-французски

Он знает, им ответить как:

«Мерси, пардон, Бальзак, рюкзак».

Итак, идет Аркадий Райкин,

С седою прядью, как всегда.

За ним, звеня, как таратайка,

Шагает Рома. Никогда

Никто еще на белом свете

Не видел туалеты эти.

Она пришла, совсем как те

В Париже ходят в декольте,

Тряся своими телесами.

Вы можете представить сами

Картину эту без труда.

Бывает в жизни иногда.

Идет супруга Образцова

В серьгах, сияющих до плеч.

Ну и надела, что ж такого,

Чего их дома зря беречь,

Такие носит весь Шанхай,

И я надену их, нехай.

Сергей Владимыч бледно-розов,

Возможно, это от мороза.

Он как Снегурочка в ночи,

Но с недержанием речи.

Артистка Барсова, как фея,

В шикарном платье (бумазея),

С огромной розой на корсаже,

Как натюрморт на вернисаже,

Проходит, юбками шурша,

Походкой легкой па-де-ша.

И, словно сам денщик Шельменко

Надел графини туалет,

Заходит Клавдия Шульженко

В французском платье креп-жоржет.

Мужчины в черном, элегантны,

На женщинах – цветы и банты,

Во всем изысканнейший вкус,

Пари, Мари, де Франс, ля Рюсс.

Но что такое, это странно:

Все видят в свитере Монтана,

И в сером, теплом, однотонном

Пришла Симона в платье скромном.

Все от смущенья очи в пол.

Толкучка сразу за диваном:

Все рядом сесть хотят с Монтаном.

Монтан гремит на всю Европу,

Спасибо, что приехал он,

Но целовать за это в ж…

Как говорится, «миль пардон»!

А эти строки – из «Поэмы про Ива Монтана», приписываемой Владимиру Полякову (сценаристу «Карнавальной ночи»), ходившей по рукам по Москве в машинописном виде с 1957 года. Поэма пользовалась большой популярностью у читателей и вызвала крайне отрицательную реакцию у лиц, в ней упомянутых. Например, Сергей Образцов, обидевшись, убрал из репертуара театра кукол пьесы Полякова. Встреча в доме отдыха в Серебряном Бору была частью культурной программы французских артистов Ива Монтана и Симоны Синьоре, прибывших в Москву с концертами зимой 1956 года. Иностранных гостей, естественно, водили и в Большой театр. Гости из Парижа поразили культурную общественность своими стильными нарядами, в частности, всеобщее внимание привлекло красивое пальто Симоны Синьоре – изящное, богато отделанное мехом. Сразу было видно, что «не нашего покроя». В мастерских Большого театра такое не сошьешь. А Монтан! Вместо привычной белой рубашки он повсюду ходил в водолазке, впервые показав ее не избалованным современной модой советским людям. На встрече в Серебряном Бору советская творческая интеллигенция также