Одиночество смелых - Роберто Савьяно

Корнаккьола» адвоката Ганчи из Палермо. И похоже, что адвокат – который на последних региональных выборах баллотировался от Социалистической партии Италии, членом которой является и министр Мартелли, но не был избран, – нанял их в качестве охранников.

– Есть повод для беспокойства? – спрашивает министр.

Фальконе задумывается.

– Пока нет.

Хотя ему и не хочется этого признавать, это скорее пожелание, чем оценка. Ему совсем не хочется представлять, что темная тень проследовала за ним из Палермо, пересекла пролив и оказалась в Риме, чтобы накрыть не только его самого, но и коллег. Здесь, в Риме, ему хорошо. Вчера он вместе с Джанниколой Синизи побывал в ресторане «Джованни Ар галлетто» на Кампо-деи-Фьори: карбонара не помещалась на тарелке, они выпили бутылку красного вина. Нормальная жизнь кажется ему теперь не безрассудством, а нормой. Он уже чувствует эту нормальность. Он даже сходил на пару концертов классической музыки в академии Святой Цецилии. Недавно на вечере у коллеги он познакомился с Ренцо Арборе[91] и его другом, неаполитанским певцом Витторио Марсильей, который специально для него исполнил песню под гитару. И неважно, что в полночь ему пришлось уехать, как Золушке, на побитом синем «фиате» вместо кареты, потому что в пять утра уже надо начинать новый рабочий день. В ответ на озадаченный взгляд Синизи, провожавшего его, Джованни объяснил:

– Это самое безопасное транспортное средство в мире. Кто меня ожидает увидеть в этом драндулете? Меня ищут в бронированных автомобилях!

Он бы хотел, чтобы эта нормальность продолжалась. Чтобы жизнь стала нормальной.

Кабинет судьи Карневале, председателя первого уголовного отдела, находится на первом этаже кассационного суда. Из его окна, как из окна министра Мартелли, виден Тибр.

– Фальконе – кретин, – говорит судья Карневале по телефону, глядя на реку, подернутую сегодня странной пеной.

«Убийца приговоров» сидит, закинув ноги в черных сияющих ботинках на угол стола. По тону и позе понятно, что разговор личный.

– Уровень профессионализма там почти на нуле. И у него, и у Борселлино. Да, да… – он проводит рукой по темным волосам, – если бы в Высшем совете просмотрели следственные документы, составленные этими Диоскурами… Как кем? Фальконе и Борселлино. Да нет, я не это хочу сказать, амбиции – это нормально. Это свойственно людям. Но некоторые магистраты ведут судебные битвы исключительно ради карьеры, правда ведь? Так вот Фальконе как раз из таких. Но смотри… я могу даже уважать его как человека, однако в профессиональном смысле уровень у него очень скромный. Да, он кретин, повторяю тебе. И это еще мягко сказано, если принимать во внимание то, что он порой несет. И потом, он же вечно скачет от одного покровителя к другому. От коммунистов к Андреотти, от Андреотти к Мартелли…

Секретарша осторожно просовывает голову в кабинет.

– Синьор судья, – шепчет она, – тут профессор…

Но Карневале жестом показывает, чтобы она вышла и закрыла за собой дверь. Разговор продолжается уже минут двадцать и, похоже, еще не скоро закончится.

Уже несколько недель о Карневале много говорят. С тех пор как освободили сорок три мафиози, которых потом вернули в камеры благодаря вмешательству Совета министров в последний момент. О нем много говорят еще и потому, что он, похоже, будет председателем судейской коллегии, принимающей решение по кассационному приговору по Макси-процессу в Палермо.

– Когда ему покровительствовал Андреотти, судить Сальво Лиму было нельзя. Знаешь, в чем правда? В том, что Фальконе организовал кампанию по борьбе с мафией из мести. Он перевелся из Трапани в Палермо по не совсем ясным личным причинам. Полагаю, он хотел отыграться. Там он присоединился к свите Кинничи, и оба они флиртовали с левыми, которым нужны были боевые магистраты, борющиеся с «Коза нострой» и, как следствие, с христианскими демократами и другими правительственными партиями, близкими мафии. После смерти Кинничи его начальником стал Капоннетто из Флоренции, который, уезжая, обозначил Фальконе как своего преемника. Фальконе стал искать поддержки у коммунистов, но не получил ее, и ему предпочли Антонино Мели. Тогда Фальконе сделал ставку на Андреотти. А от Андреотти переметнулся к Мартелли. Картина яснее ясного, правда?

– Макси уйдет в отдел Карневале. Мы больше ничего не можем сделать.

Мартелли сидит у себя в кабинете с Лилианой Ферраро, Джованни Фальконе и Ливией Помодоро, управляющей делами министерства.

– А судейская коллегия? – спрашивает Фальконе.

– Состав еще не определен, и неизвестно, кто будет судьей.

Фальконе трет лоб. Лилиана Ферраро и Ливия Помодоро обмениваются долгими взглядами.

– Но есть ведь и хорошие новости, правда? – спрашивает Помодоро.

– Бранкаччо сказал, что он уже думал о ротации, – говорит министр Мартелли.

– Хотя бы это, – вздыхает Джованни.

Страх, что судья Карневале «убьет» очередной приговор, сведя на нет всю работу пула по Макси-процессу в Палермо, змеится не только в кабинетах министерства. Он пробирается наружу, достигая кассационного суда и его председателя, Антонио Бранкаччо.

В дверь председателя кассационного суда постучались Ферраро, Фальконе и сам министр Мартелли. Ситуация щекотливая, есть реальный риск, что председатель суда воспримет беспокойство министра как вмешательство в собственную работу. Как реален, впрочем, и риск, что последнее слово по Макси-процессу скажет судья, прославившийся тем, что неоднократно признавал недействительными приговоры по тяжким преступлениям. Министерство юстиции только что составило рапорт о работе этого судьи: доля аннулированных приговоров в его отделе гораздо выше, чем в остальных. Состав коллегий, председателем которых является Карневале, почти никогда не меняется, и самые обсуждаемые приговоры вынесены одной и той же группой судей. Кроме того, необычным кажется то, что по делам об организованной преступности, что находятся в ведении Карневале, работают одни и те же адвокаты.

Поэтому министр Мартелли обсудил с Бранкаччо ротацию между разными отделами уголовного суда при рассмотрении процессов против мафии.

– Но есть еще одна новость. И она тоже плохая, – говорит министр.

– Ты сегодня беспощаден, – жалуется Джованни.

– К сожалению, принцип ротации вступит в силу только в следующем году. Так что пока…

– Не-е-ет… – тянет Ферраро.

– Мы ничего сделать не можем.

– Карневале? – спрашивает Фальконе.

– Карневале.

– Поверь, я бы отказался, только чтобы не становиться объектом полемики.

Судья Карневале разговаривает по телефону уже более получаса. Дверь он запер на ключ, чтобы никто не мешал его беседе.

К берегу Тибра сероватой каймой прибилась пена. Над водой кружат чайки, судья смотрит, как они лениво садятся на противоположном берегу, где выше по течению реки находится министерство юстиции. Смотрит, как птицы снова взлетают и устремляются к поверхности воды, где плавает то ли мусор, то ли дохлая рыба.

– Эта последняя история с освобождениями из тюрем меня убивает. Журналисты теперь заделались профессорами права. Ты верно говоришь,