Одиночество смелых - Роберто Савьяно

– Успокойтесь. Две минуты – и пойдете по домам.

– О, о! Даже дону Микеле позвонили, – шепчет Уточка.

И в самом деле, Микеле Греко собственной персоной медленно подходит к остальным.

– Мое почтение, дон Микеле!

Все встают один за другом и выстраиваются в очередь, чтобы поцеловать ему руку.

– Вы знаете, зачем нас сюда позвали?

– Что-то подписать, похоже. Херню какую-то.

– «Все хорошо» в каком смысле? – спрашивает министр Мартелли, прижимая к уху телефонную трубку. – Я понял, но первый экземпляр вышел? Я понял, что курьер прибыл, что подписи есть и все такое, но если первый экземпляр еще не вышел, нельзя сказать, что «все хорошо». Ладно, ладно, держите меня в курсе. И поторопитесь.

Он кладет трубку и смотрит на коллег. Взгляд у него бешеный.

Это был настоящий марафон. Гонка. Министр вместе с коллегами только что выпустил декрет, устанавливающий новую норму: дни процесса не засчитываются в срок предварительного заключения, вне зависимости от того, просило об этом общественное обвинение или нет. А значит, только что освобожденные джентльмены снова отправятся в тюрьму.

Сотрудники министерства здорово потрудились – и старенькие, и новенькие. И последний из новеньких лично помог в составлении декрета. Говорят даже, что именно он-то и предложил издать декрет. Он из Палермо, и зовут его Джованни Фальконе.

– Все хорошо, – говорит агент Уточке и его товарищам.

Боссу Чакулли все это осточертело. Он сидит на скамье, фыркая, точно мул.

– Вышел, – говорит кто-то в кабинете.

Агент бросает взгляд на дверь в глубине коридора. Видит, как коллега тщательно закрывает ее, и с полдюжины полицейских выстраиваются перед запертой дверью. Первый экземпляр официального бюллетеня с декретом, утвержденным Советом министров, прибыл из типографии. Декрет обрел силу закона. Приказы об освобождении из тюрьмы аннулированы. Все бывшие арестанты возвращаются в Уччардоне.

– Синьоры, – говорит агент, – вы пока присаживайтесь.

60. Упражнения в нормальности

Рим, 1991 год

И не поймешь, куда направляются эти двое, нагруженные ведрами, тряпками и швабрами. Мужчина тащит под мышкой гладильную доску, она торчит, словно парус. Женщина неловко волочит швабру по брусчатке. Наверное, кто-то на виа Санто-Стефано дель Какко, расположенной недалеко от Пантеона, нанял уборщиков. А может, это просто двое старых коллег-магистратов, он из Палермо, она из Салерно, которые работали вместе на Сицилии и вот теперь снова вместе, но в Риме.

– Когда министр мне позвонил, я на такую тяжесть не рассчитывал, – задыхаясь, говорит Джованни.

– Держись, мы уже почти пришли.

С правой руки Лилианы Ферраро свисает большой пакет, полный моющих средств.

– А вообще-то мог и ты это взять, если уж…

– Но у меня же гладильная доска!

Они проходят еще пятьдесят метров и останавливаются у тяжелой деревянной двери.

– Пришли, – выдыхает Лилиана.

Они стоят у небольшого дома, где министерство выделило Фальконе квартиру. Там есть все. Квартира полностью меблирована. Нет только самого необходимого.

Они заходят в дом, роняют поклажу на пол, озираются. Джованни нанял ту же домработницу, что помогает Лилиане. Она даже приходила пару раз. В последний раз увидела на столе пистолет и до смерти перепугалась. Джованни надеется, что она вернется, иначе быть беде.

Джованни достает из кладовки кофе. Скоро им возвращаться на работу.

Он уставший, но довольный. В Риме он не так переживает за свою безопасность, как в Палермо, а значит, может позволить себе видимость нормальной жизни. Например, пройтись по улице без эскорта, с гладильной доской под мышкой. А вторая мысль, которая вдруг приходит ему в голову, пока он попивает кофе, заключается в том, что, как это ни странно, он хоть и находится в малознакомом городе, где говор у людей другой, нравы другие, ритм жизни другой, улицы другие, но здесь он больше чувствует себя дома, чем в последнее время в Палермо. Там у него было ощущение, что его выставили из дома с чемоданами и сказали убираться на все четыре стороны. В конце концов, дом – это там, где нас принимают.

– Добрый день, синьор Фальконе.

– Мы родились для страданий, – улыбаясь, говорит Фальконе, выходя из автомобиля.

Полицейский из эскорта, который открыл ему дверцу, смотрит озадаченно.

– Это временно, – неуверенно отвечает он.

Синьор Фальконе обычно к откровениям не склонен. Может, сегодня ему захотелось поболтать.

– Я имел в виду ваши страдания, а не мои, – говорит Джованни, забирая сумку с сиденья. Смеется, хлопает полицейского по плечу. – Я как вклад до востребования. Я знаю.

– Не надо так шутить, – отвечает полицейский.

Он смущен, взволнован, а может, то и другое сразу. Топтаться у автомобиля – совершенно не по протоколу. Он показывает Фальконе на вход в здание, намекая, что с улицы надо уйти, что здесь он – мишень.

– А кто тут шутит, – говорит Джованни, направляясь ко входу. – Кто тут шутит, – шепчет он себе под нос.

Машет полицейским рукой и входит в здание.

Кабинет Фальконе, расположенный на четвертом этаже в здании на виа Аренула, в нескольких минутах пешком от дома, не похож на другие. Тут бронированные двери. Агенты полиции охраняют здание все время, пока Джованни внутри.

Обедать он часто ходит к Лилиане, которая живет недалеко от министерства. Даже когда ее нет дома. Консьерж уже так хорошо его знает, что отдает ему ключи от квартиры. Если еды у Лилианы нет, то ему что-нибудь готовит жена консьержа, и Джованни поглощает это блюдо в доме коллеги.

Странно работать в правительственном учреждении. Сидеть в кресле правительства под председательством Джулио Андреотти, будучи рекрутированным в Управление по уголовным делам социалистом – преемником Беттино Кракси. Он размышляет об этом всякий раз, когда входит в здание с массивными колоннами, когда его приветствует охрана, когда усаживается за письменный стол в кабинете. Нельзя сказать, что он согласился занять эту должность с легким сердцем, но у него есть планы. Уж конечно, он ни от кого не прячется. Он знает, что некоторые именно так и думают, что кто-нибудь поставит это ему в укор, что его обвинят в том, будто он оставил поле боя, укрыл в тепле свою задницу. Что он захотел благосклонности властителей мира сего. Но это не так. Он не дезертир, он просто сменил окоп, потому что оставаться в первом стало невозможно. И конечно, сменил оружие. Если уж приходится воевать, так лучше делать это с пушками, чем с пращой.

И в самом деле, Фальконе готовит нечто колоссальное. Он заряжает свое лучшее оружие, и в идеале оно пробьет преграды, что возводят местные прокуратуры, пробьет щит из покровительства, потворства преступникам, лени. Его новое оружие называется Национальная