Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

знали истину, но не узнали ее, когда Она явилась им. А его вопрос — что есть истина? — стал формулой, шаблоном или знаменем для всех пустых людей — для всех рака́. Чтобы распинать Христа, надо самому уже чем-то быть и, может, даже верить в Него и любить Его.

9 сентября. Я не могу ничего делать. Уже несколько дней даже не читаю. Сейчас просматривал свои старые вещи. Пока читаю, интересно, а кончаю читать, опять ничего не знаю, ничего не могу сказать.

Господи, Иисусе Христе, очень плохо и очень страшно, помоги мне, Иисусе Христе, я не знаю, что со мной происходит, плохо и страшно, помоги.

10 сентября. Вчера перед сном думал: что страшно? Скоро два года, как я потерял свой стержень жизни, как Ты убрал основание моей лестницы Иакова. Это страшно. Всё же я жил, и Ты помогал мне, поддерживал меня. Отсутствующим постулатом регулирования моей жизни, моим жалом в плоть Ты продолжал регулировать мою жизнь, всё время руководил мною. Но вот уже месяц или больше, как что-то снова произошло, снова страшное. Признаки его:

1. Уже сколько времени я забываю или плохо запоминаю сны, и главное — сны с мамой.

2. Уже сколько времени, как прекратились мои записи на отдельных листках. Я не могу заставить себя записывать, даже когда есть что записать. Я написал, что несколько дней не читаю. Это не совсем верно: иногда и читал, но то, что мне не нужно, — Лондона, — просто потому что случайно оказался под рукой. Большей же частью лежу на кровати в каком-то парении мысли и мечтаниях. Действительно, бес вышел, помещение выметено и прибрано, и он вернулся и привел с собой 7 злейших бесов. И последнее хуже первого. Эти новые бесы хуже всякого беса, даже блудного. Иногда, особенно к вечеру, я боюсь даже подходить к открытому окну: так оно тянет.

В чем же дело? Что стало?

Если бы была мама, я не боялся бы и открытого окна, был бы стержень жизни. Моим жалом в плоть Ты продолжал поддерживать меня полтора года, как раньше поддерживал моей лестницей Иакова. А сейчас Ты послал мне новое испытание, и я не знаю, как выдержать его. Ты послал меня в ад. Я писал: моя любовь к Тебе сожжет и адский огонь. Но пока не сжигает. Что делать мне? Научи меня, Господи.

Я не могу сказать, что совсем потерял Тебя, как было год назад, когда мне пришла не моя мысль. Я чувствую Тебя всё время. Но большей частью Твой гнев. Смилуйся, Господи, либер Готт, Готтеньки, Обрах Монес, афтун.

Вчера перед сном я думал: Ты знаешь, я потерял вкус к жизни, жизнь стала мне настолько неинтересной, что смерть была бы блаженством. Но так же, как ветхий Адам во мне не удовлетворяется удовольствием — отсутствием неудовольствия, но стремится к сверхудовольствию, так и я сейчас хочу не блаженства, а сверхблаженства. Я не боюсь смерти — полного неощущения, нечувствования, полного отсутствия сознания — по сравнению с тем, что сейчас, это блаженство. А я хочу сверхблаженства — быть с Тобой, в Тебе. Но у меня ослабело ощущение моей абсолютной инвариантности, то есть вечной жизни. А без ощущения вечной жизни невозможно жить и во временной. Может, Ты послал мне это новое испытание, чтобы я понял не только умом, а всем существом своим, ноуменально, что без вечной жизни нет и временной? Но ведь сам я всё равно не пойму это, откройся мне, помоги.

Но разве Ты уже не открываешься мне в этой мысли, не Ты ли внушил мне такой страх, что я боялся к окну подойти, чтобы не выпасть, не Ты ли сказал мне: без вечной жизни нет и временной?

Теперь дальше. Более полутора лет Ты поддерживал меня жалом в плоть, которое послал мне 16.Х.63. Ты возложил на меня Твое бремя, и часто оно было мне легко и иго Твое — благом. Но в последнее время Ты возложил на меня новое бремя, и я растерялся, мне казалось — нет сил вынести его. Я запутался в бесплодных мечтаниях, в бесовском парении мысли. Помещение выметено и прибрано, и вернулся бес, приведя 7 злейших бесов.

В чем бесплодность и бесовство этих мечтаний и парений? В том, что в них нет ничего плохого. То есть в каждом отдельном мечтании, в каждой мысли нет ничего плохого, иногда даже умные мысли. А в целом — бесплодность и бесовство: я теряю лицо, которое Ты дал мне, то есть Твой образ и подобие, эти мечтания и мысли отделяют меня от Тебя.

Если бы среди этих мыслей были плохие, пусть хоть самые плохие, пусть блудные, я бы знал, с чем бороться, но этого нет: мне противостоит, а чтó — не знаю, меня отделяет от Тебя, но я не знаю, чтó отделяет. Я не знаю, чтó преодолевать, с чем бороться, что делать. Я лежу на кровати, и не я, а какое-то оно мечтает, парит в мыслях. Я ничего не могу делать, помоги мне, Господи.

Но, кажется, Ты уже помог мне, прорвалось что-то во мне, Ты прорвал мою греховную ограниченность, помог мне выйти из себя самого, выйти из границы, поставленной моим грехом, помоги мне, Иисусе Христе.

10–11 сентября. На днях был Ал[ександров]. Я говорил об экзистенциализме и классицизме (Шёнберг — Веберн). Может, я говорил неплохо, но снова отвлекло от Тебя. Я почувствовал какую-то надобность здесь, во временно-подобной жизни, по содержанию, может, это и хорошо, а формально, то есть актуально, снова нехорошо, так как отвлекло от нового испытания, которое Ты посылаешь мне, — нового крушения. Сегодня были Орловы. Я не говорил об экзистенциализме и классицизме, как думал до их прихода, и вообще серьезные разговоры не ладились. Я почувствовал свою эмпирическую ненадобность, и тоже нехорошо. Нехорошо, потому что вместе не сорадовались и не боялись сего славного и страшного имени Господа Бога нашего. Нехорошо, потому что я не смог прорвать свою греховную ограниченность; нехорошо, потому что я почувствовал или мне показалось, что потерялось что-то в наших отношениях, некоторое ноуменальное ядро, которое, может, и было.

Но страха перед открытым окном у меня уже нет. Не оставь меня, Господи.

11 сентября. Вечная жизнь нужна не после смерти, а именно сейчас, до смерти, чтобы иметь силу вынести тяжесть и боль бытия временной жизни. А то, что она будет и после смерти, — это уже gratia gratis