Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

Киев не был значительным индустриальным городом. Рабочее движение в нем было очень слабым. Местный комитет партии не мог похвалиться большим влиянием на рабочую массу. По всем видимым признакам, она спала. И вдруг 21 июля 1903 г. прокламации комитета сыграли здесь некоторую роль, начинается забастовка в железнодорожных мастерских, по численности рабочих – важнейшем предприятии Киева. В тот же день или на следующий, хорошо не помню, бастуют машиностроительный завод и несколько мелких заведений. Число бастующих превышает 4500 человек. Явление в Киеве невиданное, неслыханное. 23 июля – день, для меня памятный – я впервые говорил перед двумя с лишком тысячами железнодорожных рабочих – начинаются стычки между рабочими, войсками и казаками. Рабочие препятствуют выходу паровозов из депо, отправке поездов. Солдатам приказано стрелять в толпу, а казакам – разгонять ее нагайками. В этот день есть убитые – восемь человек. Слух о стрельбе бежит по городу, говорят уже о десятках убитых. Среди рабочих растет возбуждение, негодование. В нижней части Киева, на Подоле, рабочие бьют стекла на мельнице миллионера Бродского. Войско опять стреляет, снова два убитых, пораженных шальными пулями. Лозунг «Долой убийц!» летит уже по всему рабочему Киеву. Забастовка превращается во всеобщую. Бастуют трамваи[330], типографии, пароходные мастерские, казенный склад, завод Гретера, дрожжевой завод, булочные, колбасные, кирпичные заводы, строительные рабочие. Вся жизнь как будто останавливается. Полиция, видя размеры движения, понимает, что она не может его остановить, и отходит в сторону. Уличные митинги с пламенными речами происходят беспрепятственно на ее глазах. Охрана города передается войску и казакам.

Комитет партии чувствует, что бастующие ждут указания, что им делать. Им нужно бросить какой-то лозунг. В комитете дебатируют, отвергают предложение о панихиде по убитым, долго спорят, ищут «лозунга» и с промедлением решают пригласить всех «честных людей» собраться на Софийской площади в час дня в воскресенье 27 июля – провозгласить «вечную память» убитым и заклеймить убийц – слуг царского правительства. Демонстрация по замыслу комитета должна иметь мирный характер и длиться не более получаса.

На эту демонстрацию, кроме нескольких десятков лиц, главным образом членов организации, никто не пришел. Обширная Софийская площадь была пустыннее, чем обычно, и в час дня, именно когда должна была начаться демонстрация, по всем линиям города побежали трамвайные вагоны, невидимые в предыдущие дни. Без всякого лозунга, без всякого приглашения рабочие приступили к работе. Забастовка окончилась столь же внезапно, таинственно, непонятно, как из солидарности с железнодорожными рабочими она вспыхнула и превратилась во всеобщую.

На члена комитета Н.Ф. Пономарева и на меня, которого Правдин в своей брошюре называет «сторонником решительных мер», события июльских дней произвели огромное впечатление. От того ли, что впервые пришлось говорить перед двумя тысячами железнодорожных рабочих, потом на многолюдной сходке за Днепром типографских рабочих, на Галицком базаре, в разных других местах, т. е. находиться все время среди крайне возбужденной толпы, ею возбуждаться, ее возбуждать, – я потерял всякое равновесие, потерял голову. Бешеное желание мести охватывало меня при мысли об убитых. После окончания забастовки мы с Пономаревым решили, как мы говорили, «все додумать до конца», понять, что же произошло. Пономареву, как и мне, ему в меньшей степени, казалось, что мы были свидетелями каких-то экстраординарных событий, нигде и никогда в таком виде не происходивших в мире.

Забастовка нам показала, что рабочий класс – Сфинкс. Его мы не знаем. Какие до сих пор были у нас пути и средства, чтобы добраться до мыслей и чувств этого Сфинкса? Наш организованный «контакт» с рабочим классом, несмотря на всю энергию его упрочить, был слаб. И показания, даваемые этим контактом[331], приводили к заключению, что рабочая масса находится в глубокой спячке, среди нее нет никаких признаков стойкого революционного чувства. Всеобщая стачка грянула как гром среди белого дня. Она свидетельствовала, что у нас нет, в сущности, никакого знания о действительном состоянии и психологии рабочих. Во время стачки проявилась, с одной стороны, неожиданная, необычайной силы солидарность всех рабочих профессий, а с другой стороны, совершенно не предполагаемое революционное чувство и готовность рабочих не останавливаться перед самыми крайними средствами борьбы и отпора властям. Судя по поведению киевского Сфинкса, о психологии которого мы «ни черта не знали» (лишь гадали на основании книжных формул), легко можно допустить, тому доказательство – стачка в Ростове, что Сфинкс может себя проявить и в других городах и местах. Следовательно, революция, о которой принято говорить как о чем-то отдаленном, может прийти неожиданно, гораздо скорее, чем мы думали (через два года она и пришла!). А сойдясь на этом, мы стали обсуждать, во-первых, что во время июльских дней мы должны были бы делать и не делали и, во-вторых, что должна делать партия, когда уже во многих городах вспыхнет такая же неожиданная и останавливающая всю жизнь забастовка, как в Киеве? Мы порешили, что в предчувствии подобных событий партия должна иметь тщательно разработанный план действий и требований. Доклад на эту тему я набросал и передал Пономареву, он должен был внести в него свои поправки и дополнения. За подписью нас обоих мы хотели послать его в «Искру», но вскоре после этого я был арестован, и за составление доклада в окончательном виде взялся один Пономарев.

Н.Ф. Пономарев – большая умница и талантливый человек (как многие русские люди, он погиб от пьянства и от в пьяном виде полученной и запущенной болезни), – анализируя мой доклад, конечно, заметил его «хилиастический»[332], импрессионистский характер и разные революционные «излишества». Недели через две после июльских событий революционный хмель, круживший нам голову, с него слетел, и он смотрел на вещи гораздо более трезво. Мой доклад он переделал, придал ему «трезвый» вид и послал его В.И. Засулич. Он, однако, оставил нетронутой мысль, что ничего, подобного киевским событиям, в Европе никогда не происходило и что в ожидании будущих подобных событий нужно иметь общероссийский «план действий». «Не настала ли пора подумать, как именно должно произойти падение царизма и что станет непосредственно на его месте? Не пора ли начать определять способы и пути революции? Решительная минута не так уж далека, и встретить ее неподготовленными, без определенного плана, было бы величайшей ошибкой. Если бы удалось в каком-нибудь центре временно овладеть властью, победа, вследствие отсутствия определенного общерусского плана, обратилась бы в поражение. А о победе можно не только мечтать, но и думать».

Статью Засулич, отвечающую на письмо Пономарева, я прочитал, только попав в Женеву. Все ее суждения мне показались очень правильными. Гипнотизирующее влияние киевских событий от меня тоже отлетело, и критика Засулич, направлявшаяся против «плана», дирижирующего ход революции, и утверждения, что стачек, подобных киевским, нигде в Европе не происходило,