Чудо на войне. В окопах атеистов нет - Павел Алексеевич Астахов

– Спасибо тебе, батя, что пустил. Я вот чего хотел, мне душу раскрыть надобно. Ты меня, отче, послушай!

Федя придвинулся к мальчишке и, не церемонясь, просто сгреб его в объятия. Держа его своими могучими ручищами, он продолжал яростно рассказывать, не слушая возражений Виталика, который слабо пищал:

– Ой, пустите меня, я не батюшка, говорю же…

– Да, ладно, не серчай, браток. Мне же очень надо, понимаешь, родной, ну очень… Послушай.

– Хорошо, хорошо. Только вы меня не давите, а то уже дышать тяжело, – тщетно пытался вырваться парень.

Федор чуть ослабил хватку и виновато шмыгнул носом:

– Во-во. И она тоже говорит, что я «ее поломал». А я не ломал, я ж ее больше света белого люблю. Не мог я ее поломать. Я ж по-хорошему пришел и попросил ее замуж за меня выйти. А она теперь говорит, что боится меня, и руку лечит, мол, зашиб я. А я ни враз не зашибал. Не может такого быть, чтоб Федор Баскаков женщину зашиб. – Мужик глухо стукнул кулаком в грудь. Казалось, что внутри отозвалось эхо удара, словно кувалдой вдарили по железной бочке.

– Понял, я понял, – закивал Виталик в ответ, хотя честно признаться, ничегошеньки и не понял.

– О! Спасибо тебе, отец! Утешил. Хоть ты меня понял. На, держи, браток, на помощь твоей обители. – Гость вытянул из кармана пиджака пачку желто-коричневых купюр. Он отсчитал три новенькие хрустящие сторублевки и пихнул их не успевшему возразить сторожу в карман куртки. – Держи, держи, батя! У меня есть сегодня чем поделиться. Сейчас вот вернулся с вахты трехмесячной. Деньги привез. Много.

– Спасибо конечно, но я не прошу вовсе… – попытался было открыть рот Виталий.

В ответ он получил резкий ответ:

– Молчи, батя! Молчи! Не возражай. Вижу, что надо, вижу. Вон оно как времечко-то храм Божий побило и покорежило. Наши родичи тут семь десятков лет назад с Богом боролись. Вот и доборолись, что теперь ни храмов, ни Бога в жизни нашей нет. С трудом самих себя находим заново. Молчи, не перечь мне. Слушай лучше!

– Угу, – только и ответил парень, крепко сжимая в кармане приятно согревающие руку купюры. Он уже думал, как отдаст их утром отцу Сергию, как тот удивится и как похвалит его, нового сторожа и добытчика.

А Федор все продолжал свою исповедь:

– Я много в жизни чего неправильно делал, всего тебе и не расскажу. Не потому, что не хочу, а просто ни ночи, ни дня не хватит. Рассказать-то хочу, очень хочу! У вас как это называется?

– Покаяться? – неуверенно отозвался Виталик.

Он уже перестал пытаться объяснить этому ворвавшемуся среди ночи в церковь богатырю, что он вовсе не священник и даже не дьякон, и вообще не духовное лицо, а потому ни исповедь, ни покаяние не сможет принять. Все равно Федор ничего не хотел слушать и упорно продолжал свой рассказ. Говорил он долго и подробно. Описывал, как в юности подворовывал: то ларек торговый с друзьями взломают, то на склад залезут. Таскали разный товар и продукты, пока двух его дружков не схватили и не отправили в колонию на пять лет. А Федору повезло, потому что в тот день он задержался дома. Мать попросила дрова, привезенные на зиму, разложить да воды натаскать из колонки для стирки и бани. Вот он проработал так четыре часа – и опоздал к товарищам своим. А как освободился от повинности, прибежал к месту встречи, а там уже никого и нет. Милиционеры всех парней похватали и увезли в город на допросы. Оттуда их не отпустили, а через три месяца они отправились в колонию.

– Вот, и получается, брат ты мой, что я тогда через мамку свою спасся и не загремел в тюрьму да на нары. А я знаешь как не хотел матери помогать, артачился, хамил даже. Но она стоит, руки опустила, глаза слез полные, подбородок трясется. Бедная такая, несчастная, жалкая, беззащитная и беспомощная… Как вспомню, так аж тошно становится – что я был за подлец окаянный какой-то?! Мать, родной ты мой, она же святая!

Мужик вдруг встал на колени посреди храма и, перекрестившись размашисто, поклонился лбом в пол. Потом поднялся и вроде бы даже смахнул своей огромной ладонью какие-то капли с красных не то от мороза, не то от рассказа щек. Он достал из кармана уже знакомую пачку сторублевок и, вытянув еще две купюры, втиснул их в руку Виталика. Парень не сопротивлялся. Лишь поежился от мысли, что этот громила может потом, в конце разговора, просто передумать и не только отобрать у него все деньги, что сейчас так щедро выдает, но и церковь ограбить.

Виталька зажмурился от такого страшного предположения, и это не осталось без внимания Федора. Он хлюпнул носом и мотнул головой:

– Боишься, батя? Правильно. Я и сам себя раньше ух как боялся… Шальной я был, загульный, какой-то лихой. Страшно самому становилось от моей лихости. А вот нынче ты меня, друг мой, не бойся! Другой я стал. Спроси меня «почему»!

– Почему? – эхом откликнулся Виталий, все еще втягивая голову в плечи.

– А вот потому, что нельзя матери ни отказывать, ни перечить. И тогда, если б не ее просьба, не стал бы я ей помогать да пошел со своими дружками закадычными, так и попал бы на нары. И неизвестно, когда б вышел и вышел бы вообще. Мои друганы-то сгинули там. Одного на лесоповале придавило бревном, другой под пилу цепную при распиловке попал. Сам ли или кто пособил, неведомо. Так вот запомни, дружище, нельзя матери ни в чем отказывать. Она ж сердцем видит. И спасла меня тогда. А я это потом уж понял, да поздно было. Эх, слишком поздно. Вот приехал я сегодня после вахты домой. Ну в смысле не к себе домой в город, где у меня квартира и все удобства, а сюда в деревню, в родной дом, где родился и вырос. К мамке я приехал, батя. К мамке…

Он вдруг опустил огромную лохматую голову на свои большущие руки-лопаты, и плечи его вздрогнули…

«Плачет», – подумал Виталик, и ему стало жалко этого большого и какого-то потерянного, несчастного человека. Ему отчаянно захотелось помочь этому Федору. Но как?

– Вы не огорчайтесь, Федор. Вы же в храм пришли. Здесь не место скорби, здесь место радости. Радости встречи со Христом…

– Вот, это ты верно сказал, батя! Я ж сюда именно от горя своего пришел, но ищу-то я