Европейская гражданская война (1917-1945) - Эрнст О. Нольте

Одно только нельзя отрицать в отношении событий в Восточной Польше: большевизм оставался верен себе в своем образе действий; как раньше, так и тогда имело смысл говорить о "большевизации". Адольф Гитлер, однако, в обращении к НСНРП 1 января 1940 года обратил свой гнев исключительно против "плутократических сил" и "еврейско-капиталистического мирового врага", который находится в упадке, в то время как "молодым нациям и системам" принадлежит будущее. |3 Это нельзя было понять иначе, как то, что Советский Союз он также причислял к "новым системам". И действительно, в последующие месяцы он не раз допускал позитивные высказывания в отношении Советского Союза, и прежде всего в своей интимной корреспонденции. Так, 8 марта 1940 года он писал Муссолини, что Россия со времен победы Сталина без сомнения переживает период изменения большевистского принципа в на- v правлении национального российского уклада жизни, и ввиду этой эпохальной перемены, о которой имперский министр иностранных дел может рассказать, исходя из собственных наблюдений, отсутствуют как интерес, так и повод к борьбе, тем более что оба экономических пространства чрезвычайным образом дополняют друг друга. 14 Это был тот Муссолини, который играл роль радикал-фашиста и поклялся Гитлеру не отрекаться от "антисемитского и антибольшевистского знамени" и в дальнейшем также стремиться к уничтожению большевизма, которое могло одновременно привести его к решению собственных проблем жизненного пространства. ' Однако какие шансы мог он ожидать от своей интервенции, если имперский министр иностранных дел заверял его, что во время своего второго посещения Москвы у него, как и у гауляйтера Форстера, сложилось впечатление, что он разговаривал со " старыми партийными товарищами".

Между тем в силу одной из непредвиденных случайностей войны всплыла первая из величайших альтернатив, а именно альтернатива подлинного альянса, судьбоносного союза между Германией и Советским Союзом. Причиной была первая из имитаций, при помощи которых немногим более чем за полгода Сталин перенял на свой лад методы и достижения Гитлера и посредством ссылки на необходимость оборонительных действий, исторические или географические данные или право на самоопределение, включил в свою империю без всякой войны больше стран и народов, чем это сделал Гитлер до августа 1939 года. Требования, которые в октябре были обращены к Финляндии, существенно не отличались от тех, что вынуждены были признать три прибалтийских государства, однако они включали в себя передачу СССР финских областей на Карельском перешейке, за которую между тем финнам было обещано территориальное возмещение. В сравнении с мнимой "угрозой Ленинграду" германское утверждение о Чехословакии как советском авианосце было понятным и рациональным, и чувство чести у финнов было развито не меньше, чем у поляков. Итак, Советский Союз использовал возникший сам по себе инцидент в Майниле – в своем роде более масштабный и честный "Глейхвиц " – для того, чтобы в конце ноября без всякого объявления войны напасть на Финляндию. Сталин же между тем имел возможность сделать то, что Гитлер не мог или не хотел: он велел создать прямо на границе в местечке Териоки под руководством видного члена Коминтерна, финна Отто Куусинена, "народное правительство", так что получалось, что борьба якобы не направлена против "финского народа". В любом случае, мужчины и женщины Финляндии все как один стали на сторону своего буржуазного и реакционного правительства, и Красная Армия сперва потерпела сокрушительное поражение. Также допустимо предположение, что в Москве возлагали искренние надежды на левых социалистов, и что Куусинен и его люди не просто использовали пропагандистскую шелуху, называя "буржуазную" Финляндию "белогвардейской преисподней для рабочего класса"17: в 1917-18 положение большевиков в Финляндии было действительно очень сильным, и только с помощью немцев белым под руководством генерала Маннергейма удалось нанести поражение красным войскам и при помощи весьма брутальных методов утвердить первоначально свое господство, – а ведь и в 1939 году во главе финской армии стоял тот же маршал Маннергейм, "балтийский помещик", который в 1917-18 гг. возглавлял "Белую Гвардию". Так же и в Москве ниже уровня языка дипломатии и актуальных на тот момент проблем основные эмоции 1917-18 гг. были явно не менее живы, чем в Берлине. Но ситуация стала совсем другой. Германия придерживалась тайного дополнительного протокола и предоставляла свободу действий Советскому Союзу в его сферах влияния, однако в Швеции и Норвегии, Англии и Франции и не в последнюю очередь в Америке росло возмущение этим "наступлением" великой державы на "маленькую, смелую нацию". Здесь впервые не отдельными учеными исследованиями, а целой волной эмоций национал-социалистская Германия и большевистская Россия как "тоталитарные" и хищные государства были противопоставлены мирно-любивым демократиям, и во многих местах выдвигалось требование вооруженной интервенции в пользу Финляндии. Разумеется, быстро обнаружились трудности, подобные тем, которые за несколько месяцев до этого возникли в отношении Польши: Швеция и Норвегия при всей симпатии к Финляндии не желали предоставлять союзным войскам право прохода через свои территории. Однако Генеральные штабы союзников без зазрений совести предусмотрели нарушение нейтралитета, поскольку оно гармонировало с далеко идущим планом: разрушить советские нефтяные промыслы под Баку посредством воздушных атак и тем самым лишить Германию поставок ее союзника из этого нефтеносного района, без чего она не смогла бы дальше продолжать войну.18 Если бы эти планы были реализованы, то Россия и Германия были бы на веки вечные скованы друг с другом, и война приняла бы совсем другой оборот. Не было ничего более невероятного, чем то, что она закончилась бы быстрым крушением двух тоталитарных государств, как воображали себе в Лондоне и в Париже. Однако после того как Советский Союз перебросил на финский фронт крупные войсковые соединения, в марте война пришла к более благоприятному для него завершению. Мирный договор от 12 марта установил новые границы в значительном удалении от Ленинграда, но Куусинен потерял актуальность. Не слишком славный для СССР ход войны укрепил недооценку Красной Армии как со стороны союзников, так и с германской стороны, – недооценку, которая в значительной мере должна была v определять дальнейшую историю Второй мировой войны.

Одновременно с альтернативой на Севере всплыла также альтернатива на Западе. Гитлер настаивал на быстром наступлении на Францию с нарушением нейтралитета Бельгии и Голландии еще осенью, и среди генералитета образовалась сильная оппозиция, которая основывалась главным образом на воспоминаниях о Первой мировой войне и высокой оценке французской армии. Ясное осознание недостатков, которые несло в себе поспешное перевооружение и прежде всего отставание в "глубоком вооружении", придали дополнительную весомость аргументации командиров высшего ранга, например, генералов-полковников фон Лееба и фон Рундштедта.

Однако для части оппозиции именно новая дружба