Европейская гражданская война (1917-1945) - Эрнст О. Нольте

все бремя власти над Польшей. Но Риббентроп согласился на это в блиц-переговорах, которые хотя и обнаруживали аналогии с "блицкригом" в аспекте времени, но не в аспекте ошеломляющего успеха. Так, неравноправным было решение о том, что обе стороны брали на себя обязательство "не терпеть в своих областях польской агитации, которая будет оказывать влияние на области другой стороны".5 При этом можно было увидеть необычайную выгоду для Германии в совместном заявлении обоих правительств, что Англия и Франция будут ответственны за продолжение войны, если они проигнорируют общие стремления обеих держав восстановить состояние мира. Очевидно, Советское правительство имело значительные основания для убежденности в том, что западные державы не пойдут на уступки, и его собственные действия не мало способствовали тому, что образ действий Советского Союза вызвал в Англии и Франции бурю протеста, и невозможно было представить, что западные державы потребуют за мир меньшую цену, чем восстановление польского государства, включая, его восточные области.

В сфере непосредственной реальности между тем продвигалось вперед заключение сделки, которая должна была разрешить эмиграцию из Советского Союза в Германию всем имперским [имеющим германское гражданство] и этническим немцам, проживающим в зоне его интересов. Практически это означало конец немецкого присутствия в странах Прибалтики и составляло зловещее предзнаменование судеб пограничных государств, с которыми Советский Союз заключил сперва только "пакты о взаимопомощи", равносильные стационарному размещению советских войск в определенных пунктах на их территории. Столь же реалистичными были экономические соглашения, которые принесли большие выгоды обеим сторонам: из Советского Союза в Германию должен был направиться поток сырья, а Германии предстояло наладить поставки высококачественных машин, в том числе боевой техники. Таким образом, подобно тому, как советский Союз сделал возможным начало войны, точно так же он создал базис для ее продолжения.

Однако еще более характерным, чем открытые или тайные соглашения, было то, что происходило во мраке обеих польских оккупированных зон и по большей части совершенно не было известно находившемуся в Лондоне польскому правительству в изгнании. На обеих сторонах Буга действовали в непосредственном соседстве обе революции, которые написали уничтожение врага на своих знаменах, первоначальная революция 1917 года и реактивная – 1933 года.

На восточной границе происходило то, что происходило в 1917-18 гг., и чего Риббентроп должен был ожидать, когда он подписывал "Секретный дополнительный протокол". Красная Армия прокламировала "освобождение" доселе угнетенных украинцев и белорусов, крупные поместья подлежали конфискации, как это называлось, для передачи их крестьянам; вскоре начались в широком масштабе гонения на помещиков, офицеров и интеллигенцию, которые все без исключения были поляками, составлявшими значительную в количественном отношении, а в культурном отношении ведущую, часть населения. Землевладельцы и офицеры зачастую уничтожались на месте, нередко при помощи местного населения, а польская, как и еврейская буржуазия городов, которую прежде не трогали, понимала, что после включения оккупированных территорий в Белорусскую и Украинскую Советские республики ей не избежать тех же мер, которые были применены к русской буржуазии после 1917 года: экспроприации и депортации. В общем и целом около полутора миллионам человек предстояло переселиться вглубь Советского Союза; сколько из них погибло, не выяснено до сих пор. Все арестованные офицеры были переправлены в лагеря для интернированных, и из многих тысяч, которые подали последние признаки жизни во внешний мир в начале 1940 года, обнаружилось только менее 5000, но в виде трупов офицеров, уничтоженных работниками НКВД выстрелами в затылок: немецкие войска обнаружили массовые захоронения в 1943 году в Катыни. Так небольшое местечко под Смоленском, стало символом того истребления, которое последовательно выросло из понятия "классового врага" и легко могло распространиться на инонациональных "врагов народа".

В основе этих акций уничтожения также лежала социальная реальность. В германской зоне оккупации и в немецких публикациях имелись лишь намеки на это. Так, "Berliner Illustrierte Zeitung" после польского похода опубликовала на своих страницах рисунок, который изображал великолепное убранство замка польского магната, в который ворвались грабители-крестьяне.6 На переднем плане, однако, находилась беспощадная народная борьба против полячества как такового. В огромных областях "Warthegaus"-a, которые были присоединены к Рейху, огромное число небольших крестьянских дворов было конфисковано, а бывшие их владельцы были приписаны в качестве батраков к крупным поместьям или были отправлены как "лишенный фюрера рабочий люд" в Германию.7 В генерал-губернаторстве генерал-губернатор Франк, резиденция которого размещалась в краковском "Вавеле", категорически провозгласил в качестве программного пункта искоренение польской интеллигенции, и "штурмовые отряды" СС выполняли "народно-политические задачи", которые состояли в расстрелах без разбору и отвратительных издевательствах над поляками и евреями. Правда, не кто иной как главнокомандующий Восточной группой вермахта, генерал-полковник Бласковитц, вновь выступил с горячим протестом против "безмерного одичания и нравственного разложения", которое лежат в основе убийства "около 10000 поляков и евреев", однако в ответ он получил от Гитлера лишь тяжкие упреки из-за своей "ребяческой установки" в вопросах народной войны на Востоке. Очевидно, на Гитлера не произвело большого впечатления наблюдение генерала, что и многочисленное мелкокрестьянское население, которое вполне можно было завоевать на сторону германского дела или сделать нейтральным, было вытолкнуто в лагерь противника. Для Гитлера старые противоречия "борьбы народов" времен союза Восточной марки, а именно "немцев" и "поляков", были подлинной реальностью, хотя скоро он станет говорить об "арийцах", а незадолго до этого говорил о "большевиках".

Разумеется, новым качеством обладали идеи Гиммлера об отборе детей из "породистых" польских семей и отсылке их в целях "ассимиляции" на территорию Рейха. 10 Это был единственный способ "освобождения", который он знал; таким образом, немцы в Польше не имели лозунга, каковым обладала Красная Армия, и меры, предпринимаемые СС – рас-д стрелы и экспроприация – были, по сути, копией советских методов. Но копией, в которой отсутствовало нечто вроде апеллятивности и силы убеждения, поскольку они только хотели нацию противопоставить нации и вызывали ожесточение даже среди своих соотечественников, которые доходили до таких восклицаний, как у оберлейтенанта Гельмута Штифа: "Я стыжусь быть немцем!". " Что было некогда озадаченностью и требовало ответа, теперь пыталось найти выход из проблем, порожденных искаженной копией. Но изначальная соотнесенность с оригиналом была ясна, и когда летом 1940 Гиммлер высказал свои мысли по поводу "обращения с инородцами на Востоке", в соответствии с которым он хотел низвести поляков до статуса неграмотных, а украинцев представил отколовшимся от других, вымирающим видом, подобно _гогжпам, таким " образом, он все еще по внутреннему убеждению считал себя вправе отвергать "большевистские методы физического искоренения народа как не германские и невозможные". Но не был ли из двух ужасов, нависших над несчастной страной, старший более последовательным и перспективным в мире, где были