Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен

кровью — темной, запекшейся кровью людей, у которых уже давно не было будущего. Самих тел, кроме одного, лежавшего в самом дальнем конце коридора, видно не было, но сомнений не оставалось: они внутри камер.

— О господи... — выдохнула она, нащупывая позади руку Уэсли.

— Да, мне очень жаль, — с беспокойством глядя на них, сказал офицер. — Видимо, вас не предупредили, что уборку еще не закончили. Эту зону приводят в порядок в последнюю очередь. Боюсь, нам просто не хватает людей, особенно сейчас.

Т. пробормотал что-то себе под нос и покачал головой. Даже для него эта картина была из ряда вон выходящей. Он хмуро посмотрел на нее:

— Ты уверена, Догги? Тебе совсем не обязательно заходить туда.

Она кивнула и пропустила Т. вперед, к экспертам в белых защитных костюмах, которые негромко переговаривались между собой. На их обувь были натянуты пластиковые пакеты со следами крови, рукава тоже были испачканы. Для них это была рутина. Обычное дело — зайти в камеру, походить вокруг трупа ее отца, сфотографировать его со всех ракурсов. Для них он был просто безжизненным телом.

В груди у нее завязался тугой узел. Как заставить себя сделать шаг вперед и заглянуть в камеры? Что она там увидит? Как можно было так долго не убирать мертвых? Неужели весь мир окончательно сошел с ума?

— Эй, Т.! Ты задолжал мне мобильник, — крикнул один из криминалистов, стоявший посреди коридора, и протянул руку.

Т. порылся во внутреннем кармане, достал телефон и отдал его эксперту. Посреди этого кошмара сцена выглядела совершенно гротескно.

Догги снова почувствовала, как ее пронзила острая боль, и на секунду ухватилась за прутья ближайшей камеры, чтобы не упасть. Все это было просто невыносимо.

— Сюда, мисс Роджерс, — позвал офицер, стоявший в пяти метрах от нее. — Ваш отец все еще в камере.

Она нерешительно отпустила прутья решетки, почувствовала, как Уэсли ободряюще сжал ее ладонь, и пошла мимо ряда пустых камер с распахнутыми настежь дверями.

— Да, здесь смотреть не на что. В первых семи-восьми камерах сидели ополченцы, а остальные до четырнадцатой, где находился ваш отец, пустовали.

— Пустовали?

Офицер покачал головой:

— Ну да, освободились. Тех заключенных уже казнили. Но камеры собирались заполнить снова — темпы казней ведь выросли. Извините за прямоту, но ваш отец шел первым в новом графике, по которому должны были казнить двоих в день. — Он посмотрел на часы. — Собственно говоря, его должны были казнить ровно пять минут назад.

Он произнес это ужасное слово уже раз пять подряд. Еще раз — и она истошно закричит. Пытаясь унять дрожь в губах, Догги заставила себя посмотреть в глубь коридора: сначала на тело, лежавшее на полу у дальней двери, а затем на середину ряда камер.

Т. Перкинс уже стоял перед камерой ее отца. Ну еще бы, он прекрасно знал, куда идти.

Он протянул ей руку:

— Не думаю, Догги, что тебе стоит это видеть.

Она схватила его дрожащими руками и подтянулась к решетке. Под раковиной у самой стены лежало тело ее отца. Маленький, съежившийся, одинокий оранжево-красный комок; руки мертвеца тянулись вверх по стене, оставляя кровавые полосы. На соседней койке расплылась бесформенная серо-красная органическая масса. Догги тихо застонала. Она почувствовала, как Уэсли перехватил ее свободную руку.

— Господи, Т., мы ведь были так близко, — разрыдалась она. — Так чертовски, чертовски близко!

— Извините, что вам приходится видеть своего отца в таком состоянии. Мы к нему еще не прикасались, мисс Роджерс, — сказал офицер. — Криминалисты закончили осмотр камер буквально минуту назад. Патологоанатомы уже едут.

— Значит, войти внутрь можно? — спросил Т.

Офицер кивнул.

— Пойдешь со мной, Догги? — спросил Т. и тут же сам отрицательно покачал головой.

Она видела, как он шагнул в камеру — максимально осторожно и уважительно. Т. явно знал, что делать. Перешагнув через лужу крови на полу, он присел на корточки и аккуратно ухватился за тюремную робу.

— Я переверну его, Догги, — тихо предупредил он. — Зрелище не из приятных. Ему выстрелили в голову.

Догги попыталась сглотнуть подступивший к горлу ком. Почему ее отцу не суждено было умереть на руках любимой женщины, как он мечтал?

Уэсли крепче сжал ее ладонь. Т. перевернул тело.

Вдруг Т. удивленно тряхнул головой. У Догги закружилась голова, земля уходила из-под ног.

— Я не могу смотреть на него, Т. Просто не могу.

— И не смотри, Догги. Это не он. Это не твой отец.

Она вырвала руку у Уэсли и уставилась мертвецу прямо в лицо. Картина была чудовищной: четверть черепа снесена, одного глаза не было вовсе, второй скрылся под кровавым месивом, бывшим когда-то носом. Ее едва не вывернуло наизнанку, но на губах тут же промелькнула улыбка.

— Это не он, — выдохнула она, мысленно благодаря Создателя за то, что наградил этого несчастного густой шевелюрой — у ее отца за всю ее жизнь отродясь не было таких волос.

— Ничего не понимаю, — растерялся офицер. — На груди робы написано «Враг государства», так что это точно один из ополченцев. — Он недоуменно огляделся. — Значит, мы перепутали камеры. Хотя по документам он должен был находиться именно в четырнадцатой.

Т. наклонился и подобрал испачканный кровью металлический предмет. Это был мобильный телефон. Т. заглянул под раковину, откуда тот выкатился, и посмотрел на экран:

— Аккумулятор сел. — Он покачал головой и перевел взгляд на Догги и Уэсли. — Твоему отцу этот телефон не сильно помог, Догги. Пойдем, нужно осмотреть остальные камеры.

— Я не смогу, Т., — прошептала она, чувствуя, как угасает надежда. — Не смогу.

Он понимающе кивнул:

— Я сам.

Догги медленно побрела за Т., позади нее катилось кресло Уэсли. Она заглянула в соседнюю камеру. На полу лицом к ним лежал мертвый невысокий чернокожий парень. Смерть не стерла с его лица детской невинности. Казалось, он так и не успел осознать, что произошло.

Дальше шли четыре камеры с белыми мужчинами лет пятидесяти. Затем еще две — с чернокожим и белым парнями лет двадцати.

Сердце Догги бешено колотилось. Дыхание становилось все тяжелее. Крепко сжимая ладонь Уэсли, она наблюдала за тем, как Т. заходит в одну уродливую бетонную клетку за другой и тут же выходит обратно.

В оставшихся шести камерах лежал только один белый мужчина, и Т. уверенно заявил, что это совершенно