Последний кризис капитализма. Идеи современной экономики - Михаил Леонидович Хазин

минимум 25%. Для понимания этого можно почитать художественные книги того времени, Дюма или Бальзака, например – какой там был процент в банках? И какие доходы у производителей? Не нужно только путать доход от кредитования производителей с биржевыми спекуляциями. Кредиты им давали по 15–18%, разница между этими показателями и есть тот люфт, о котором я говорил чуть выше, и такая ситуация устраивает всех участников процесса.

Спекулянты (типа Данглара в «Графе Монте-Кристо») могут по отдельным операциям получать и 100%, но так и риски для них соответствующие. При этом поскольку по мере развития экономики риски производителей, как мы уже знаем, растут, то их доходность начинает снижаться (с условных 25%), и они начинают давить на банки с целью снизить кредит.

Банк в ситуации разбирается – на примере своих клиентов, по крайней мере, он видит ухудшение конъюнктуры, но при этом считает, что это начало очередного циклического кризиса. А значит, можно пойти навстречу клиентам (сила банков – в его клиентах!), временно, до начала восходящей стадии следующего цикла, понизить для них стоимость кредита. В отдельных исключительных случаях может быть даже чуть ниже реальной себестоимости для самого банка. И, кстати, целый век, т. е. четыре поколения банкиров, такая стратегия вполне обеспечивала успех, локальные проблемы сменялись очередным ростом.

И поэтому, когда нормальная рентабельность его клиентов падает до 20% на вложенный капитал, банк снижает (в его понимании, на время) стоимость кредита для клиентов до некоторых взаимно приемлемых показателей, например, до 10–12%. Но ситуация продолжает ухудшаться, причем сразу по двум направлениям. Во-первых, клиенты видят дальнейшее ухудшение и просят еще снизить процент, а во-вторых, не забудем, что 25% вначале, а 20% потом – это средние значения. Даже при 25% средней доходности пять из ста клиентов разорялись, а при средней доходности в 15% их количество выросло до 20 из ста…

И что получается в результате? Банк выдает 100 клиентам 10 000 монет, 80 из них возвращают кредит, который они получили пусть под 15% (т. е. каждый возвращает 115 монет), что дает для банка по итогам кредитного цикла 9200 монет. То есть банк уже в убытках. В реальности, конечно, как мы уже упоминали, все сложнее; прежде чем объявить о банкротстве, предприятие может вернуть часть кредита, оно пытается сохранить свою деятельность и реструктурирует у банка задолженность и т. д. Но в любом случае доходность банковской деятельности падает, а еще быстрее падает ликвидность банков.

При этом сами они продолжают воспринимать ситуацию как временную, поскольку общей картины рынков, в разрезе регионов, отраслей и предприятий, тогда ни у кого не было. Не говоря уже о соответствующей макроэкономической теории, которой, как мы видим, не было до начала XXI века. Банки были независимыми, чисто частными, конкурирующими структурами, института регулятора тоже не существовало, и по этой причине банки пытались кредитовать своих старых клиентов даже по заниженным с точки зрения чистой оценки рисков ставкам. Частично они, скорее всего, предполагали, что кризис рано или поздно закончится, в полном соответствии со своим опытом работы с обычными экономическими циклами. Частично – у них просто не было выбора, поскольку альтернативы по большому счету тогда не существовало.

Но нужно было решать незначительные и краткосрочные (по мнению банкиров, основывающих свои выводы на многолетнем опыте) проблемы с ликвидностью. Простейший способ тут был в использовании межбанковского кредитования, тем более что суперуспешные банки были всегда. Например, те, которые финансировали торговлю наркотиками на международном уровне или ограбление колоний крупных держав. И банки начали кредитовать друг друга, фактически перераспределяя уже свои риски более или менее равномерно по всей финансовой системе. Беда в том, что риски продолжали расти, и это привело к тому, что экономика встала. Причем механизмом этого кризиса были проблемы ликвидности, остановка межбанковского кредита, хорошо знакомые российскому читателю, например, по кризису 1995 года.

Для США свою роль сыграло то обстоятельство, что часть ликвидности они получали от британских банков. Напомню, что Дж. П. Морган, главный банкир США тех времен, начинал свою карьеру как агент банковского дома Ротшильдов в тот период, когда они финансировали северян в период Гражданской войны в США. И, когда Лондон в 1906 году поднял свою учетную ставку, это сыграло негативную роль в стимулировании кризиса. Хотя и не главную, скорее этот момент стал спусковым моментом начала первого ПЭК-кризиса.

Отметим, что понять базовую причину проблем, связанную с тем, что банковская система была уже не в состоянии брать на себя риски производителей, для банков на тот момент было невозможно (это и сейчас подчас банкирам трудно объяснить). Соответствующей теории, как мы уже говорили, не существовало, и, соответственно, реакция на сложившееся кризисное положение была чисто ситуативной. Более того, проблему усугубляло то, что ПЭК-кризис развивается как кризис-матрешка: на поверхности, внешне, очередной циклический кризис, а внутри – нечто сильно более сложное и, к началу ХХ века, совершенно неизведанное.

В США (для них картина событий видна наиболее четко, поскольку в тогдашней Западной Европе она была сильно замутнена серией серьезных политических конфликтов) ситуация стала критической в 1907–1908 годах, начался острый кризис банковской ликвидности. Тогда в США проблему решил лично Джон Пирпонт Морган – старший, который собрал руководителей крупнейших банков, провел между ними взаимозачет и недостающую сумму денег добавил из своих собственных средств. Кризис межбанковского кредита был преодолен (долги перед Морганом, впрочем, у банков остались), однако новых возможностей для кредитования производителей не прибавилось. Расширение рынков было ограничено конкуренцией с альтернативными технологическими зонами, а все остальные механизмы были исчерпаны в предкризисный период.

В результате началась длинная (по сравнению с предыдущими рецессиями, которые, впрочем, тогда так еще не назывались) депрессия. В США она закончилась только с началом Первой мировой войны (в период которой ВВП США, кстати, вырос практически в два раза), из-за чего и получила в прессе название «Великая». И только теперь мы понимаем, что это был первый классический ПЭК-кризис! А термин «Великая» был затем перенесен на вторую ПЭК-кризисную депрессию, уже 30-х годов!

Отметим, что на графиках ВВП США, сделанных по современным методикам, наблюдается специфический эффект, два близких спада, разделенные небольшим ростом в 1910–1911 годы. При этом, разумеется, возникает вопрос об адекватности этих методик в плане оценки тех параметров, которые тогда статистикой не считались и сегодня определяются достаточно спорными методами. Во всяком случае, литература тех времен не оставляет сомнений: никакого видимого роста доходов домохозяйств перед Первой мировой войной в США не было. Именно по этой причине я и не привожу график: совершенно непонятно, что он в реальности показывает.

К слову (и