Последний кризис капитализма. Идеи современной экономики - Михаил Леонидович Хазин

«постиндустриальный») воспроизводственный контур должен обладать некоторым минимальным масштабом рынков сбыта, без которого достижение соответствующего уровня разделения труда (и технологий) просто невозможно. Условно воспроизводственный контур при раннем феодализме может состоять и из нескольких сотен человек, раннепромышленный уровень требует уже 5–8 млн, причем не просто людей, а потребителей, промышленный уровень – 40–50 млн, ну а индустриальный – 100–150 млн.

Россия конца XIX века вышла на раннепромышленный уровень, а вот промышленный (который в Англии был достигнут в начале XIX века, в Германии – в середине, а в Японии – к началу XX века) нам никак не давался, причем сразу по двум причинам. Первая – это отсутствие рынков, поскольку разложение феодального, по сути патриархально-аграрного, быта происходило в условиях сословного государства очень медленно. Второе – отсутствие собственного капитала, что тоже естественно: поскольку православная церковь кредит не очень одобряла, банковской системы в стране фактически не было.

Для решения задачи модернизации было категорически необходимо менять хозяйственный уклад, создавать рынки для продукции тяжелого машиностроения (трактора), разрушать сельские общины. Реформ, которые Александр II провел в 60-е годы XIX века, для решения этих задач явно не хватало, а попытки силового разрушения деревенского быта (при том, что крестьяне составляли чуть ли не 90% населения страны) были слишком рискованны. И в этой ситуации Александр III допустил в страну британский капитал (через Францию) с целью привлечения иностранных инвестиций, разумеется.

При этом были приняты и политические решения: вместо Германии, которая была политическим союзником России предыдущие десятилетия (что было совершенно естественно со времен Бисмарка, первым позволившего России отменить ограничения, наложенные после поражения в Крымской войне), Российская империя стала тяготеть к Антанте. Можно приводить множество причин такого решения (например, влияние жены Александра III датской принцессы Марии Федоровны, которая ненавидела немцев после того, как видела их поведение на улицах оккупированного Копенгагена в дни своей молодости), но мне все-таки кажется, что главной как раз была причина экономическая.

Промышленное развитие невозможно без капитала, Россия остро нуждалась в модернизации, а формирование собственного капитала невозможно быстро, тут нужны десятилетия. Да и общественные традиции трудно так легко выбросить на помойку, отношение к банкирам в православном обществе оставляет желать лучшего до сих пор. Источников капитала было не так много: собственно, Германская технологическая зона и Английская (США были уж очень далеко, да и своей собственной территории им вполне хватало для работы). Но Россия была критически зависима от технологического импорта из Германии, поскольку собственный внутренний спрос не мог окупить затраты на технические инновации. Соответственно, запустить в страну еще и германский капитал означало поставить ее под полный внешний контроль. Отметим, что Франция имела технологическую независимость от Англии по многим параметрам, проблемы у нее были на финансовом и политическом уровне. И поэтому было принято решение в пользу капитала британского и французского, который в данном случае был частью британского.

Как следствие, Российская империя в начале ХХ века была уникальной страной: с точки зрения технологий, юридической системы и устройства производства она прочно находилась в Германской технологической зоне, а финансово стала постепенно примыкать к Британской. Я не исключаю, что именно это противоречие во многом стало причиной кровавых событий ХХ века, причем толчком стал отказ от стратегического союза с Германией и вхождение в Антанту. Впрочем, соответствующие рассуждения к основной теме настоящей книги не относятся, и по этой причине уделять им специального внимания я не буду, хотя частично они еще найдут свое место в книге.

Глава 12

Кризисы падения эффективности капитала. Кризис первый

Теперь, когда определены те самые замкнутые системы, о которых писал Адам Смит, пора вернуться к кризисам падения эффективности капитала. Напомню, к концу XIX века уже существовали три полноценные технологические зоны и где-то на периферии (с учетом тогдашней логистики) формировалась четвертая. На первом этапе развития капитализма, когда вокруг него была масса территорий с более архаичными моделями развития и патриархальным населением, проблем с расширением новых, капиталистических воспроизводственных контуров не было и все ограничивалось классическими циклическими кризисами (кризисами перепроизводства в политэкономической терминологии).

Но уже на грани двух веков Британская, Германская и Американская технологические зоны всерьез столкнулись. Еще существовали спорные территории, до которых они пытались дотянуться, однако уровень логистики не позволял это сделать быстро, имели смысл только сверхприбыльные операции; например, очень серьезно ограбили Китай в «опиумных войнах». Но в любом случае столкновение в Атлантическом бассейне становилось неизбежным. ПЭК-кризис уже начинался, его первые проявления начались в 90-е годы XIX века, их даже застал Энгельс, который вместе с Марксом ввел в политэкономию конец капитализма как базовую составляющую. При этом быстро компенсировать проблемы за счет расширения колониальных рынков было уже невозможно.

Быстрее всего это почувствовали банки, которые в XIX веке брали на себя основную тяжесть по снижению рисков производителей. Однако по мере углубления разделения труда эти риски продолжали расти – и предприниматели в какой-то момент начали требовать снижения ставки кредитования. У банков проблемы были противоположными, рост рисков требовал повышения ставки.

Практически весь XIX век между двумя этими показателями, то есть максимальной ставкой, которую готовы были принять на себя производители, и минимальной, на которую были готовы согласиться банки, существовал люфт, однако он постепенно сокращался и к концу века сошел на нет. Отмечу, что спекулятивных финансовых рынков тогда практически (в их современном масштабе и значении) не было, точнее, их масштаб был слишком мал, риски участия в них были слишком велики, поэтому кредитование было главным источником доходов банков.

Разберем эту ситуацию подробнее. Пусть у нас есть банк, у него есть 100 постоянных клиентов, которые берут кредиты. При этом в среднем 95 клиентов их возвращают, а 5 разоряются, и выданные им деньги нужно списывать в убытки.

Если средний кредит составляет 100 монет, то всего банк дает в кредит (в одном цикле) 10 000 монет, а возвращают ему (если процента нет) 9 500 монет. Значит, он в любом случае должен брать процент – т. е. разделить невозвращенные 500 монет на 95 успешных компаний. Это даже не прибыль, не лихва, это скорее страховой взнос. Получается чуть больше 5 монет на нос, что делает для банка категорически необходимым обеспечить стоимость кредита как минимум в 5,26%, иначе он разорится автоматически.

В реальности, разумеется, расчеты сложнее, поскольку даже обанкротившиеся клиенты часть средств все-таки возвращают. А некоторые возвращают почти все. Но данное рассуждение является достаточно абстрактным, оно предназначено для описания сути явления, и строить сложные математические модели мы сейчас не будем, возвращаемся к нашему банку.

Исторически доходы его клиентов составляют в середине XIX века как