Последний кризис капитализма. Идеи современной экономики - Михаил Леонидович Хазин

носит ограниченный по времени характер и для своего стимулирования требует дополнительных ресурсов. Например, эмиссии денежных средств под достаточно фиктивные с точки зрения экономики (т. е. воспроизводственного контура) активы.

Примечание. Здесь и в других местах термин «фиктивные активы» я понимаю как такие активы, стоимость которых не подтверждается теми регулярными доходами, включенными в механизмы воспроизводственного контура, которые они могут принести. Земля, заводы, даже диплом института – это актив реальный. Драгоценности, завышенные по цене акции и т. д. – активы фиктивные, они не могут использоваться в процессе воссоздания стоимости в рамках функционирования экономики. Аналогично фиктивными активами можно считать различные вторичные, третичные и т. д. ценные бумаги, привязанные к таким активам.

Соответственно, как только произошел обвал фондового рынка (а до того, в 1927 году, лопнул пузырь спекуляций с недвижимостью, который, впрочем, был менее масштабным), эти механизмы получения несистемного дохода стали разрушаться (хотя и с некоторым лагом). Фондовый рынок начал расти (к весне 1930 года он отыграл почти треть от падения октября 1929 года), но домохозяйства уже не могли поддерживать прежний спрос и обслуживать свои долги (ипотечные в первую очередь), что и вызвало начало полноценного кризиса, главным механизмом которого было сокращение частного спроса.

Соответственно, резко выросли сбережения (что в условиях кризиса совершенно естественно), это сократило долю частных расходов в структуре ВВП. Их заместили государственные расходы (напомню, что министр внутренних дел Г. Икес создал тогда в США полный аналог советского ГУЛАГа, в котором люди многие месяцы работали фактически за еду), но с учетом существенного падения ВВП они были меньше, чем выпавший частный спрос в абсолютном масштабе. Вообще в условиях либерализации экономической политики (которая при капитализме всегда сопровождает периоды более или менее долгосрочного экономического роста) доля частного спроса в ВВП существенно вырастает и последующее ее (доли) падение крайне негативно отражается на экономике.

Отмечу, что при исследовании этого кризиса, хотя некоторые показатели (например, ВВП) уже стали рассчитываться статистикой, возникает та же проблема, что описана в предыдущей главе. А именно несоответствие исторического описания кризиса (сокращение частных расходов в ВВП, низкие доходы домохозяйств до начала 40-х годов) и экономической логики (сбережения растут, доля частных расходов в ВВП падает) тем данным, которые сегодня приводятся в официальной статистике.

Вот графики процентных индексов, описывающие современные официальные данные, из которых, в общем, все сразу видно (рис. 19).

Рис. 19. Экономические данные США, 1929–1944 годы. ВВП, доходы работников, расходы федерального правительства

Источник: Federal Reserve Bank of St. Louis (FRED)

Более подробно детали этого кризиса мы рассмотрим позднее (в главе, посвященной кризису осени 2008 года, поскольку именно он является наиболее теоретически чистым аналогом кризиса 1930 года), сейчас же приведу только общие соображения. Тогда, в 30-е годы, денежные власти США отказались от эмиссии доллара (в том числе из-за золотого стандарта), и в результате второй кризис падения эффективности капитала проходил как чисто дефляционный.

Его понижательная стадия длилась с весны 1930 года до конца 1932 года, и темпы спада составляли примерно 1% ВВП в месяц, или около 10% в год. По итогам, частный спрос (т. е. расходы домохозяйств) пришел в равновесное состояние с их реально располагаемыми доходами в рамках несколько уменьшившегося воспроизводственного контура. Эффект дополнительных расходов домохозяйств, связанный с побочными эффектами от упомянутых финансовых пузырей, был полностью ликвидирован.

Отметим очень важное обстоятельство. Хорошо, когда можно более или менее ясно увидеть сверхфинансирование домохозяйств, обеспечивающее превышение их спроса над реально располагаемыми доходами, которые может обеспечить равновесная экономика (в рамках своего воспроизводственного контура). Так было, например, между 2000 и 2008 годами, когда прирост спроса был обеспечен ростом частной задолженности. А вот тогда, в 30-е годы, точно понять, насколько вырос спрос домохозяйств от влияния финансовых пузырей, было достаточно сложно.

Ну действительно, богатые биржевики и спекулянты формируют соответствующую среду потребления, которая включает и предметы роскоши, и автомобили, и недвижимость, и одежду, и рестораны, и много еще чего. И понять, что в результате резкого сокращения финансовых пузырей вся эта инфраструктура умрет, подчас достаточно сложно, а люди, которые в ней работают, формируют собственный спрос. А когда речь идет о тех отраслях, которые обеспечивают эти отрасли (например, уборщики в ресторанах или производители мебели), то для них этот вопрос становится еще более сложным.

Теоретически, на такие вопросы может ответить исследование моделей, созданных на базе межотраслевого баланса (такую работу, например, ведет Фонд экономических исследований Михаила Хазина), однако в начале 30-х годов эти методики еще не были разработаны. Да и сейчас с ними есть серьезные проблемы, по уже описанным причинам, связанным с искажением статистики. Впрочем, об этом я подробно напишу ниже.

Поэтому оценить масштаб несистемного стимулирования спроса для ситуации конца 20-х годов можно только на экспертном уровне. С учетом той работы, которую мы провели в начале 2000-х, оценивая потенциальный кризис 2008 года, я могу (как уже отмечал выше) экспертно оценить этот масштаб в 15%. Иными словами, дополнительные расходы домохозяйств, связанные с прямым получением доходов от финансовых пузырей (которые я и назвал выше несистемными доходами, поскольку они не могут быть воспроизведены в рамках долгосрочного функционирования экономики), составляли примерно 1/6 от их системных доходов, обеспеченных в рамках нормального, равновесного функционирования воспроизводственного контура.

Проблема состоит в том, что падение расходов домохозяйств неминуемо влечет за собой и падение их доходов (в том числе потому, что упомянутые выше отрасли завышенного потребления теряют клиентов, а за ними по цепочке начинают страдать и все остальные). И, как следствие, точка равновесия лежит еще ниже. В реальности она примерно в 1,5–3 раза ниже, чем спад, обеспеченный прямым исчезновением расходов, связанных с несистемными доходами.

Сегодня, с учетом опыта исследования кризисных процессов, я бы сказал, что спад ВВП по итогам структурного кризиса примерно равен удвоенной разнице между расходами домохозяйств (то есть их уровнем жизни) и их реальными доходами, согласованными с воспроизводственным контуром. А вот спад уровня жизни населения чуть выше. Собственно, спад экономики США (по ВВП) в 30-е годы как раз и составил около 30–35%, а вот падение уровня жизни домохозяйств, т. е. как раз расходной части их бюджетов, было еще выше, по оценкам современников – около 40%. Отметим, что разница в падении ВВП и расходов домохозяйств связана как с тем, что последние не соответствовали уровню ВВП, были выше за счет стимулирования чисто финансовыми механизмами, так и с тем, что государство активно стимулирует экономику в условиях кризиса.

Финансовые пузыри вообще часто появляются на первых этапах ПЭК-кризисов. Дело в том, что на момент начала любого такого кризиса (который,