В октябре шестьдесят четвертого. Смещение Хрущева - Андрей Николаевич Артизов

Последние пункты выступления (каждый начинался с абзаца) были записаны следующим образом. «Об обкомах. О снабжении насе[ления]. О планах хлебоз[а-готовок?] О картошке»[286]. Таким образом, в заключительной части своего выступления Брежнев планировал сообщить секретарям о планах Президиума ЦК вернуться к территориально-производственному принципу построения партийных органов. Для этого следовало начать подготовку к объединению промышленных и сельских парторганизаций. Что касается снабжения населения, то положение в стране было очень серьезным. Из-за неурожаев 1963–1964 годов возникла нехватка зерна и других продуктов. Как следствие был сокращен ассортимент хлебных изделий, регламентирована продажа круп. Введения карточек удалось избежать лишь закупками зерна за границей. Обратите внимание на термин «хлебозаготовки». На дворе 47-й год советской власти, страна под руководством КПСС строит коммунизм, а в ходу термин, появившийся в годы Гражданской войны. Говорил ли Брежнев о картошке и как именно закончилось совещание секретарей – на этой прозаической проблеме или какой другой, – узнать невозможно ввиду отсутствия документов.

Как бы там ни было, окрыленные таким образом участники исторического пленума разъехались по своим регионам проводить партактивы. В Москве Егорычев выступил в тот же день. В МГК ему внимали шесть с половиной сотен человек: члены горкома, секретари райкомов партии и производственно-отраслевых парткомов, руководители исполкома Моссовета, городского совнархоза, директора предприятий и учреждений. Естественно, они «единодушно и полностью одобрили» решения Пленума ЦК. Затем в этот же день во всех райкомах партии и производственно-отраслевых парткомах состоялись собрания партийного актива, в которых приняли участие более 15 тысяч коммунистов московской городской парторганизации.

Аналогичные форумы прошли по всей стране в течение трех дней – 15–17 октября[287]. Участники партактивов и собраний, заслушав доклады соответствующих партийных секретарей о решениях октябрьского пленума, в свою очередь принимали резолюции. Как вы понимаете, резолюции эти «единодушно и полностью одобряли» постановления пленума и заверяли ЦК и его Президиум в том, что будут «и впредь его верной и надежной опорой в борьбе за претворение в жизнь генеральной линии нашей родной коммунистической партии».

Помимо трескучих заверений в центр с мест направлялись перечни вопросов, которые задавали коммунисты. Вот некоторые из них:

«По чьей инициативе был созван Президиум ЦК КПСС?

Были ли названы на Пленуме другие кандидатуры на пост первого секретаря ЦК КПСС?

Был ли т. Хрущев на заседаниях Президиума ЦК и на Пленуме ЦК?

Почему т. Хрущева освободили по собственному желанию, в то время как он допустил большие ошибки?

Признал ли Хрущев свои ошибки на заседании Президиума и Пленума ЦК? Где гарантия на будущее от подобных явлений?

Вынесено ли на Пленуме ЦК решение об исправлении ошибок Н. С. Хрущева? Останутся ли совнархозы?

Советовались ли с братскими коммунистическими партиями?

Когда принимал решение Президиум ЦК КПСС о перестройке партийных органов на селе, кто-нибудь возражал против этого?

Поймет ли нас правильно народ, если вести разъяснение только по тем материалам, которые будут опубликованы?

Как будет с антипартийной группой?

В районе имеются члены ЦК КПСС, почему не пригласили кого-нибудь из них, чтобы подробно рассказать о Пленуме?

В чем причина проявления культа личности Хрущева?

Знал ли т. Хрущев о подготовке к октябрьскому Пленуму ЦК КПСС?

Обсуждались ли на Пленуме ЦК КПСС другие кандидатуры на пост первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР?

Члены Президиума ЦК КПСС видели ошибки т. Хрущева, и почему же они не поправили его своевременно?»

Как видим, в перечнях встречались довольно острые вопросы. В основном же рядовые партийцы предпочитали не вдаваться в причины смещения Хрущева. Не было ничего похожего на ситуацию после XX съезда: никакого брожения и дискуссий в партийных организациях не наблюдалось. Массовых пожеланий определить меру ответственности соратников смещенного лидера не возникало, поскольку еще свежи были уроки, преподанные коммунистам теплотехнической лаборатории Академии наук[288]. Да и постановления Президиума ЦК и другие директивные документы партии о привлечении к ответственности за «неправильное» обсуждение решений XX съезда никто не отменял.

Что касается новых партийных лидеров, то, как мы уже говорили, они, рассчитывая именно на пассивную реакцию коммунистов, отделывались дозированной информацией.

Иная ситуация складывалась в их взаимоотношениях с руководителями братских партий. Попытка столь же кратко проинформировать их о прошедших переменах желаемых результатов не принесла. В ответ запросили дополнительные сведения. Во многом это объясняется масштабами дискуссий, развернувшихся в социалистических странах, и публичными заявлениями, сделанными некоторыми руководителями Итальянской компартии[289].

Вот только несколько примеров. В ГДР среди значительной части членов СЕПГ имели место «большие неясности и частично замешательство». Большая часть членов партии и населения не поверила в то, что Хрущев освобожден от своих обязанностей в связи с возрастом и состоянием здоровья. «Со стороны многих выражается неуверенность, была ли прежняя политика правильной и как пойдет дело дальше, – сообщали немецкие коммунисты. – Часто высказывается сомнение, что Хрущев сам высказал эту просьбу и что он принимал участие в заседании пленума». В Чехословакии рядовые граждане также не поверили в освобождение Хрущева по старости и состоянию здоровья. Об этом советскому послу рассказывал президент ЧССР Антонин Новотный. О необходимости «успокоить общественное мнение» говорил советскому послу главный венгерский коммунист Янош Кадар. По словам польских коммунистов, такого напряжения не отмечалось даже в момент убийства Кеннеди. В Лодзи, например, случилась «маленькая паника». Жители, увязав между собой сообщения о снятии Хрущева с известием о взрыве китайской атомной бомбы, кинулись скупать продовольствие и другие товары.

Помощник Брежнева Александров-Агентов в воспоминаниях утверждал, что «как только закончился пленум ЦК, Леонид Ильич зашел в свой (прежний еще) кабинет на Старой площади и начал связываться по телефону со всеми подряд руководителями союзных стран». Правда, затем, противореча себе, оговорился, что руководству КНДР, Вьетнама и Югославии информация была направлена телеграфом[290]. Перед нами характерный пример неточностей, сплошь и рядом встречающихся у мемуаристов. Слова «как только закончился пленум» и «зашел» создают у читателя впечатление, что оба помещения находятся рядом. Между тем Свердловский зал – в здании Кремлевского Сената, а брежневский кабинет – на Старой площади. Так что Леониду Ильичу пришлось ехать туда на автомобиле (пешком по Ильинке члены Политбюро с довоенных времен не передвигались).

Проверка же этих сведений по архивным источникам позволила уточнить и время телефонных звонков. Документально подтвердилось, что Брежнев звонил по ВЧ Новотному, Гомулке и Кадару. Вот только с Новотным и Гомулкой он разговаривал не 14 октября, а на следующий день.

Леонид Ильич кратко проинформировал их об итогах пленума. При этом подчеркнул непоколебимость ленинской генеральной линии КПСС и нерушимую