Соучастники. Почему российская элита выбрала войну - Александра Прокопенко

благодаря двум качествам: близости к Чемезову и умению бодро и позитивно доложить Путину своим хриплым голосом об успехах даже там, где их, в общем-то, нет. Он не врал, но умел выделить именно те детали, которые нравились президенту и создавали благоприятную картину. «Совсем не Орджоникидзе», — говорили коллеги, иронично сравнивая отсутствие реальных успехов Мантурова с отцом советской военной промышленности и одним из главных руководителей индустриализации Григорием «Серго» Орджоникидзе. Гражданский человек, Мантуров совсем не хотел войны.

Смерть элиты

За неделю до полномасштабного вторжения России в Украину в одном фешенебельном московском ресторане встретились консультант международной фирмы, CEO госкомпании и сотрудник Центрального банка России. Компания обсуждала новости.

Консультант только что вернулся из командировки в США и Европу. По итогам своих контактов с тамошними чиновниками он убедился, что все очень серьезно. Теперь он пытался убедить в этом собеседников. Он утверждал, что война в ближайшее время более чем вероятна, что скопление войск и воинственная риторика на этот раз — не притворство, не ширма и не учебная тревога. «Да посмотрите же, почитайте, в конце концов, прессу!» — восклицал он.

И впрямь: уже который месяц западные разведки через утечки в средствах массовой информации предупреждали о грядущем вооруженном конфликте, а западные лидеры наперебой грозили Путину суровыми санкциями, которые последуют за вводом войск в Украину.

Но госменеджер и центробанкир не просто сомневались, а даже позволяли себе ерничать над консультантом: «Тебе там знатно мозги промыли. Если бы затевалась война, мы бы точно знали. Шила в мешке не утаишь, прошли бы команды готовиться».

Менеджер с банкиром выражали точку зрения большинства. Удивительным образом стоящая на пороге война совершенно не просматривалась изнутри России, особенно изнутри бюрократии. Буквально никто из инсайдеров системы не верил в большой конфликт.

Возможно, дело в том, что с 2014 года российская элита уже не раз становилась свидетелем и воинственной риторики со стороны Кремля, Киева и Запада, и скоплений войск на границе. Но ведь до большого столкновения за восемь лет не доходило, если не считать Донбасс — и там конфликт, при всей своей кровавости, все-таки не приобрел глобальный размах. Превалировало ощущение, что этого не произойдет и в этот раз: «Дед, конечно, псих, но не идиот. Это всё их геополитические игрушки».

Украинские коллеги российских чиновников и бизнесменов также не посылали сигналов о подготовке Киева к полномасштабным боевым действиям. Более того, они крайне негативно отзывались о предупреждениях западных партнеров: «Все эти “Россия нападет завтра” сильно отражаются на курсе гривны, у меня затраты растут, и партнеры не торопятся подписывать контракт».

Снижению тревожности способствовали и утечки с переговоров Путина на зимней Олимпиаде в Пекине, которая проходила в это время. Российский лидер якобы заверил китайского, что не планирует нападать на Украину. Эту информацию пересказывали друг другу бюрократы и бизнесмены, убеждая, прежде всего себя, что войны не будет.

Нельзя сказать, что чиновники сидели сложа руки, тратя время лишь на споры за стейками. Сначала в правительстве, а потом в Кремле прошла серия совещаний о готовности экономики к резкому изменению внешних условий и усилению санкций. Правительство и Центральный банк спустили бизнесу сценарии предполагаемых стресс-тестов[25]; в одном из них говорилось о торговом эмбарго после введения российских войск по просьбе властей непризнанных республик.

Результаты стресс-тестов обсуждались сначала у первого вице-премьера Андрея Белоусова, а потом на серии совещаний у президента. Совещались по отраслям: финансовый рынок, IT и связь, нефтегазовый сектор, металлурги и производители удобрений, промышленность и стройка.

Путин на этих встречах «старался быть конструктивным и умиротворяющим», рассказывают участники. Говоря о внешней ситуации, президент использовал слова «турбулентность, которая продлится несколько месяцев, максимум — полгода».

На одном из таких совещаний участвующий в нем госбизнесмен из крупной энергетической компании заявил, что прочности и стратегических запасов хватит примерно на пять месяцев торговой блокады, «потом нам придется остановить работу, если мы не найдем нормальный канал поставок запчастей и не наладим сервисный ремонт агрегатов». Прежде всего, он имел в виду свою собственную компанию, но выразил опасения практически всех собравшихся. «Да какие пять месяцев, — разозлился на него Путин. — Вам нужно продержаться пять недель максимум».

Однако, несмотря на эту вспышку, президент слушал внимательно и записывал потребности и пожелания бизнеса. Он даже обещал дать все необходимые поручения, чтобы самые острые санкции — технологические — оказались менее чувствительными. Речь в первую очередь шла об ускоренных поставках в Россию оборудования для масштабной цифровизации: серверы, контроллеры, накопители, ускорители, оборудование для центров обработки данных и многое другое. Самым болезненным и для финансового сектора, и для производств виделось технологическое эмбарго.

Слова Путина и его поручения убеждали людей в том, что он не будет начинать полномасштабную войну хотя бы из опасений технологического отставания: «Он же не враг своей стране».

Наиболее рисковым в конце января рассматривался сценарий признания независимости «ЛНР» и «ДНР». Возможное присоединение по крымскому сценарию публично нигде не озвучивалось. «Даже бюрократы с самой буйной фантазией не могли представить, к каким последствиям это приведет», — говорит участник президентских совещаний.

Отключение банков от системы SWIFT теперь считалось болезненным, но не смертельным. Поскольку западные политики угрожали этой мерой с 2014 года, российские власти располагали временем для подготовки. Банк России создал внутреннюю систему обмена финансовыми сообщениями и обязал проводить все транзакции внутри страны на домашней инфраструктуре. В случае потери доступа к SWIFT, по крайней мере внутри страны, платежи продолжили бы ходить. А отключение Западом «дочек» собственных банков полагали маловероятным.

«Эти люди [окружение президента] — прагматики, они очень хорошо умеют считать деньги. Прежде всего они думают о своей выгоде, которую пропагандоны назовут национальными интересами. Войну не потянет экономика, потери выше выигрышей. В общем, война никому не выгодна, поэтому ее не будет», — втолковывал консультанту госменеджер на встрече в московском ресторане в середине февраля.

«Ну и даже если представить какие-то завоеванные территории, где взять столько менеджеров и управленцев, чтобы там работали бюрократия, финансовая система, система ЖКХ?» — вторил приятелю банкир.

Внутри российской элиты не было иллюзий: ближний круг президента — деидеологизированные практичные люди, сосредоточенные на прибыли и статусах. «Политику не хаваем», — любил приговаривать один из чиновников аппарата правительства, цитируя героя повести «Зона» писателя Сергея Довлатова. Коммерческие интересы правящего слоя всегда ставились выше политических. Старательно деполитизированный Путиным правящий слой верил в то, что президент один из них, и, следовательно, логика материальных потерь и выигрышей остановит его от радикальных шагов.

Была и еще одна причина, по которой война оказалась