Конец партии - Мария Самтенко

Два полицая останавливаются, что-то говорят нам — почти не разобрать. Полминуты бесполезных объяснений, когда мне все пытаются оказать помощь, остановить кровь, а я чуть ли не вешаюсь на полицаев, чтобы отвлечь их от Степанова и стрелка.

А потом все заканчивается.

В какой-то момент я просто чувствую руки светлости на плечах, слышу его спокойный голос:

— Тише, Оленька. Все в порядке. А теперь дайте остановить кровь.

Никакой экспрессии, никакого крика, и голос у него не срывается. Четко, сдержанно, почти холодно. Лежащие на моих плечах пальцы чуть вздрагивают — только и всего.

Я поворачиваюсь, и Степанов на секунду прижимает к себе — осторожно, чтобы не задеть голову и не потревожить рану, не причинить боль. Отпустив, добавляет:

— Эта сволочь целилась в вас.

Потом я сижу на бордюрном камне, а вызванный полицейскими врач обрабатывают рану, наматывает бинты на голову. И все приговаривает на немецком, как же мне повезло! Какой-то сантиметр в сторону — и все было бы кончено! А так я отделаюсь шрамом и неделей с повязкой на пол-лица. Ну, или пока рана не заживет.

Тело того, кто пытался напасть на нас прямо в центре города, заботливо прикрыто его собственным пальто. Врач констатировал внезапную остановку сердца — и не пойми, то ли это он успел выпить яд, то ли Степанов на нервах перестарался с электричеством.

Сам светлость то общается с полицейскими, то подходит ко мне — просто прикоснуться. Убедиться, что я в порядке.

И вроде бы надо с этим заканчивать, но мы все никак не можем покончить с формальностями и отделаться от полицаев. И кажется: это еще ничего. Не знаю, как светлость, а я устало думаю, что это ничего, и везде еще можно успеть…

Пока вдруг не замечаю гитлеровский кортеж!

Адреналин горячит кровь. Я вскакиваю, наблюдая, как уезжает Гитлер. Выходит из пивного зала на противоположной стороне улицы и садится в машину! Очевидно, шумиха из-за нападения все же спугнула его и заставила сократить речь.

Зараза! И снова, получается, этот взрыв состоится без Гитлера… так, стоп!

— Михаил Александрович, вы же помните, что…

Не договариваю — опасно. Но это и не нужно. Острое понимание вспыхивает в прозрачных глазах Степанова уже через секунду. Он думает о том же, о чем и я.

О том, что мина на месте, и мы сейчас взорвем пивную без Гитлера и с толпой гражданских! На войне не избежать крови, вот только без фюрера в этом взрыве не будет смысла!

Пока я думаю, светлость принимает решение. Секунда — и он бросается к полицейскому:

— Этот ублюдок заминировал пивной зал! Срочно выведите людей!..

Светлость кричит по-русски — видимо, для меня — а потом повторяет и по-немецки. Оборачивается, ловит мой взгляд, потом переключается на полицейского.

А я сижу и вспоминаю, во сколько должна была взорваться бомба по запасному, «страховочному» часовому механизму. Эльзер ставил ее на середину Гитлеровской речи — но она и без нас началась раньше, поэтому не судьба. Опять не судьба!

Людей успевают вывести, и взрыв разносит пустой зал. Мы отправляется в местное полицейское отделение — забыла, как это тут называется. К счастью, не подозреваемыми, а свидетелями.

Светлость врет полицейским в глаза, утверждая, что слышал, как напавший на нас незнакомец обсуждал с кем-то минирование пивного зала. Якобы это было накануне, и этот тип обратил внимание, что светлость его услышал. А сегодня он, очевидно, заметил нас со Степановым, понял, что мы сможем его опознать, и решил стрелять на поражение.

Версия кривая и косая, но нам верят — особенно после того, как стрелявшего в нас типа узнает официантка: оказывается, что в последние дни он частенько приходил в пивной зал и что-то там высматривал. Или кого-то!

— Оленька, я уверен, что этот мерзавец стрелял именно в вас, — повторяет светлость, когда мы наконец-то заканчиваем с формальностями и возвращаемся в гостиницу. — А знаете, почему? Пока вы отвлекали полицию, я узнал, что его завербовали в абвере!

Глава 6.2

Пока мы идем к гостинице, светлость рассказывает: стрелявший был внештатным сотрудником абвера, числился при втором отделе — том, что занимается диверсиями. Непосредственный начальник поручил ему, только что приехавшему из заграничной командировки, срочную ликвидации «русской шпионки». Вместе с ориентировкой была выдана информация, что я появляюсь в пивном зале «Бюргербройкеллер». Были еще сведения о гостинице, но я там не появлялась, и, видимо, съехала. Шпик долго караулил меня около пивного зала, даже видел несколько раз, но возможности избавиться от меня так и не представилось. Сегодня мы со Степановым заметили слежку, и пришлось стрелять.

— В каком смысле «пришлось»? — уточняю я у Степанова. — Его что, заставили?

— Знаете, Оленька, я тоже про это спросил. Видите ли, он торопился, потому что завтра его должны были перебросить в Глайвиц. Боялся не успеть. А больше я ничего не узнал, потому что рядом были полицаи.

Да, тут, как говорится, увы. И вообще, повезло, что он умер прежде, чем рассказал им лишнего.

Светлость после этого сбивается с шага, останавливается под фонарем, говорит мягко, почти ласково:

— Я рад, что вас, Оленька, это не огорчает. Но, уверяю вас, после такого, — он протягивает руку, касается моей повязки на виске, — этот человек все равно не жил бы долго и счастливо.

Очевидно, светлость до сих пор это беспокоит. А меня больше волнует другое — получается, на нас теперь охотится всесильный абвер?

— Маловероятно, Оленька, — качает головой светлость, когда мы поднимаемся в гостиницу. — Думаю, это убийца Канариса пытается вас зачистить. Судя по всему, это одиночка, не обладающий доступом ко всем возможностям этой организации. Впрочем, после смерти маленького адмирала в абвере идет передел власти. Подозреваю, что Гейдрих решит пересмотреть «Десять заповедей». Если помните, так у них называется соглашение о разделе полномочий между абвером и гестапо.

До самой гостиницы мы обсуждаем гестапо, политические интриги, Гейдриха и Канариса. Но потом силы как-то заканчиваются, наваливается усталость, и не хочется ни есть, ни разговаривать.

Да что там, мне даже раздеваться не хочется, слишком уж это кажется утомительным. Я просто падаю на постель, стараясь не потревожить повязку. А то я уже цепляла ее шапкой, ощущения были не из приятных.

Светлость приносит мне сначала поесть, потом чаю и обезболивающего. После этого как-то появляются силы дойти до ванной и помыться — спасибо дару воды,