Конец партии - Мария Самтенко

Еще несколько минут ожидания — и водитель вылезает из машины, ходит вокруг, что-то смотрит, видимо, пытаясь починить. Светлость на секунду стискивает мои пальцы и идет выяснять, что случилось и не нужна ли помощь. И вот пока бедолага водитель будет от этого отбиваться, я залезу и посмотрю внимательнее.

Вообще, это несложно. Военная техника в старом мире выглядит гораздо внушительнее, и все равно привыкаешь спокойно лазать. Главное — делать все быстро. И никому не попасться.

Забравшись в грузовик, я рассматриваю с десяток мертвых мужчин в польской форме: характерные мундирные куртки, каски, на многих — кепки-конфедератки. Да и в целом обмундирования столько, словно они не воевать явились, а на парад.

Тела очень свежие, нет даже трупного окоченения. Я осторожно изучаю их, пытаюсь установить причину смерти, но, если честно, получается так себе. В грузовике темновато, но все равно можно заметить, что на телах никаких ран или повреждений. Получается, это яд? Или, может быть, газ? Вариант, что они могли умереть своей смертью вот прямо сейчас, я не рассматриваю!

Задерживаться в грузовике надолго опасно. Я выглядываю, убеждаюсь, что никто не смотрит, вылезаю. Спокойно, нагло обхожу грузовик, словно я не вылезла из-под тента, а просто шла мимо, подхожу к стоящим впереди мужчинам: водитель и светлость что-то оживленно обсуждают на немецком. Осторожно беру светлость под локоть, прижимаюсь головой к плечу. Водитель улыбается в усы, когда Степанов объясняет что-то про жену и то, что надо идти. Потом мы уходим, не оборачиваясь — здесь еще никто не стреляет в спины мирным людям, это будет позже — а водитель остается оживлять машину с кучей трупов внутри. Не в смысле зомбиапокалипсиса, а в самом обычном, бытовом.

Мы со Степановым проходим пару кварталов и заворачиваем в уютную пекарню. Народу тут мало, можно сесть у окна, подальше от всех, и спокойно все обсудить. Сложить все подробности в виде появления агентов абвера и гестапо, мертвых людей в польской форме в грузовике и интереса к радиостанции в один жутковатый пазл.

— Михаил Александрович, думаю, это провокация, чтобы начать войну с Польшей. Нападут на радиостанцию, передадут какое-нибудь устрашающее сообщение и отступят, оставив трупы «поляков».

Получается, Гитлер пытается состряпать повод для войны? Самое интересное, я даже припоминаю нечто подобное. Слышала или читала, но без подробностей. Например, в школе и институте мы проходили, что Рейх напал на Польшу, но подробностей как-то не было. Напал и напал, никаких вопросов.

Но оказалось, не все так однозначно. Если с Первой мировой войной можно сказать, что она началась с убийства эрцгерцога Франца Фердинанда, то со Второй мировой так не получится. Нет здесь какого-то конкретного события, нет точки отсчета. Даже этот инцидент с радиостанцией не так известен.

Светлость задумчиво мешает кофе в кружке, а потом поднимает глаза и серьезно смотрит на меня:

— Да, Оленька, похоже на то. Но, боюсь, лезть сюда бесполезно. Остановим провокацию сегодня — она случится завтра. Здесь или в каком-нибудь другом месте. Мы с вами только подставимся, и все. Лучшее, что мы можем сделать — это предупредить, что Рейх вот-вот нападет на Польшу. Вернее, что Польша, — он невесело усмехается, — вот-вот нападет на Рейх.

— Сожрали Чехословакию и напали, чего тянуть? А что насчет па… соглашения с Российской империей?

Осекаюсь, едва не проговорившись насчет пакта Молотова-Риббентропа. Хотя Степанову это, наверно, ничего бы и не сказало. В этом мире нет Молотова — вернее, есть, но, видимо, под своим настоящим именем, знать бы еще, под каким. Но это точно не наш, действующий министр иностранных дел.

И кстати, коктейля Молотова в этом мире тоже нет. Зажигательная смесь в бутылке получила такое название во время Зимней войны, а здесь Финляндия отдала территории без боя.

Светлость не отвечает — просто смотрит в окно. В прозрачных глазах туман. Ясно, что он уже не тут. А где? На совещании с императором?

Я еще раз осматриваюсь, и, убедившись, что в пекарне все так же пусто и персонал не обращает на нас внимания, легко касаюсь руки светлости. Он чуть вздрагивает:

— Что? Оленька, вы что-то спросили? Я немного отвлекся.

— Да, Михаил Александрович. Мне интересно, нет ли у Германии с нами какого-нибудь соглашения о ненападении, или о разделе Польши, или еще чего-то подобного.

— Нет, но… ладно, Оленька, я все-таки расскажу. Мне известно, что нам предлагали. Германия носится со своими соглашениями по всей Европе, как будто собирается не воевать, а судится, — отвечает светлость с легким раздражением. — Весьма заманчиво, кстати: мы могли бы вернуть некоторые потерянные территории и выиграть время…

— Время, чтобы Гитлер вооружился и обучил войска на европейских державах⁈

Я осекаюсь, поймав взгляд Степанова. Он прав — мы не в том месте, чтобы кричать.

— В такие минуты вы похожи на валькирию, — улыбается светлость. — Так, напомните, о чем была речь? А! Я хотел сказать, что для меня очень важно, что вам эти вещи не безразличны. Нет ничего хуже, чем быть в браке с человеком, которому наплевать на то, что тебе важно и дорого. Это во-первых, а, во-вторых, мы сейчас воюем на Дальнем Востоке, и соглашение с Германией помогло бы нам выиграть время. Поэтому мы были склонны согласиться. Но фюрер не умеет подбирать кадры, у него там течет как из дуршлага. Информация о будущем соглашении дошла сначала до британцев, потом до французов, и, наконец, до японцев. А они так мечтают расквитаться за Цусиму, что пригрозили разрывом всех договоренностей с Рейхом.

Логично: в этом мире с Японией у нас все гораздо труднее. Не в последнюю очередь потому, что они два десятилетия лелеяли мысль рассчитаться за потопленный в морском сражении флот и позорный Портсмутский мир. Как и мы, в общем-то. Этот мир не устроил ни одну из сторон.

— Вот и что делать, Михаил Александрович? Сидеть на месте и смотреть, как перед нашим носом начинается Вторая мировая война?

Глава 8.2

Вопреки ожиданию, на губах Степанова появляется улыбка:

— Вот, значит, как это называется? «Вторая мировая война»?

Зараза! Поймал ведь! Сначала «Янки при дворе короля Артура», теперь это! Но бегать за светлостью со словами «вы все не так поняли» или «не сдавайте меня в сумасшедший дом», боюсь, бесполезно. И этот взгляд, эти