Стигматы - Колин Фалконер

— У вас серьезный удар по голове, — сказала ему лазаретчица. — Шишка размером с куриное яйцо. — Руки его были сильно изранены, и она осторожно удалила обломки ногтей. Он терпел это без жалоб.

Она также обнаружила багровый синяк в центре его груди. Он сказал, что в него попала стрела и что кольчуга, теперь выброшенная, спасла ему жизнь. Узнав, что девушка жива и о ней заботятся, он впал в глубокое оцепенение.

На стене кельи, куда его поместили, висело распятие. На следующее утро лазаретчица доложила, что ночью он сорвал его.

Когда он снова обрел равновесие, то направился к постели Фабриции. Она походила на труп, разве что была подперта подушками. Увидев его, она протянула к нему свою израненную руку, поцеловала его в лоб и снова закрыла глаза.

*

Аббатиса дежурила у постели вместе с Филиппом. Дрова в огне были сырыми, и в комнате было так холодно, что у него ломило зубы. Комнату освещали свечи. Порыв снега хлестнул по ставням.

— Кто вы, сеньор? — спросила его Бернадетта. — Вы рыцарь, это очевидно по вашей осанке, и говор у вас северный. Но вы не крозат?

— Вы правы, у меня есть замок и земли на севере, но теперь они под интердиктом Церкви. Так что я уеду, как только смогу. Если кто-то найдет меня здесь, это доставит вам много хлопот.

— Зимой у нас не бывает посетителей, так что не беспокойтесь на этот счет. О нас забывают до весны. Но почему вы отлучены от церкви, сеньор?

— За то же, что совершаете и вы; за помощь еретичке.

— Эта девушка не еретичка.

— Ее мать приняла катарский обряд, а отец убил священника.

Аббатиса на мгновение замерла, чтобы прийти в себя после этой новости. Она перекрестилась.

— Она поправится, как вы думаете? — спросил он ее.

— Лазаретчица говорит, что раны на ее руках воспалились. Это очень странно.

— Странно?

— Когда она была у нас, у нее все время были язвы на руках и ногах, но раны тогда не гноились. Она также очень сильно пострадала от переохлаждения. И она — кожа да кости, бедняжка.

— Но она будет жить?

— Если на то будет воля Божья.

«А я знаю, каким непостоянным Он может быть», — подумал Филипп.

— Хуже всего то насилие, что было совершено над ее духом. Я боюсь, что даже если ее руки заживут, шрам останется, глубоко внутри. Думаю, ей понадобится время, долгое время после того, как раны затянутся, чтобы оправиться от пыток, которым ее подвергли. Ей понадобятся доброта, терпение и Божья благодать. Где она найдет такие дары там, в миру?

— Я о ней позабочусь.

— Не думаю, что это было бы мудро. При всем уважении, сеньор, вы — человек войны. Какой покой она когда-либо найдет с вами?

— Что вы хотите сказать?

— Я думаю, ей следует остаться здесь, с нами. Мир — не место для такой нежной души, как ее. Здесь она может найти истинное убежище. Конечно, это лишь мнение бедной монахини, проведшей всю свою жизнь в монастыре.

Филипп протянул руку и легко коснулся лба Фабриции, пригладив выбившийся локон.

— Я люблю эту женщину.

— Вам не нужно меня в этом убеждать. Вы спасли ей жизнь. Но мы можем проявить свою преданность не только обладанием, но и жертвой. В конце концов, можно сорвать цветок и засушить его между страницами книги, но тогда он перестанет быть цветком. И если вы отлучены от Церкви, куда вы пойдете, чтобы быть в безопасности, не говоря уже о Фабриции? Отпустите ее, сеньор. Ваша жизнь — не та, что ей нужна.

«Она права, — подумал Филипп. — Мир, в котором я живу, — не место для нее. Я вернулся за ней, как и обещал, но удерживать ее ради своих эгоистичных желаний было бы неправильно».

Он опустил голову.

— Я так хотел, чтобы она стала моей женой.

— Она дочь каменщика, склонная к таинственным ранам и видениям. Вы — человек войны. Как такое могло бы случиться?

Филипп кивнул.

— Я не могу уехать, пока не буду знать, что она снова здорова.

— Вы можете оставаться, пока погода не наладится. Мы дадим вам осла и немного еды. Куда вы отправитесь?

— У меня есть дела, которыми я должен заняться. Как вы и сказали, сестра, я — человек войны. Мне нужно свести еще один счет, прежде чем я смогу покинуть Альбижуа.

*

«Отними у человека семью, — думал Симон, — и что останется? Отними у него мать, отца и братьев; отними право жениться и создать свою собственную семью; что останется?»

«Остается надежда на Бога и на рай; остается монастырь и остается знание, что Церковь — единственное место, которому ты можешь по-настоящему принадлежать».

«Но отними уверенность в вере — что останется тогда? Должна быть уверенность. Человек должен знать; не может быть места сомнению. Он не может посвятить всю свою жизнь вере, которая в конечном итоге не принесет ему искупления».

«Потому что если отнять Бога — что у тебя останется? Лишь две вещи: стук твоего собственного сердца и безымянный, черный ужас».

*

Мир был укутан в белое. Словно на землю набросили одеяло, чтобы заставить ее замолчать.

Он различил черную тень пещеры у подножия утеса. Признаков жилья не было, но это не значило, что их там нет. Он чувствовал их взгляды. Они, должно быть, давно видели, как он поднимается по долине.

Он привязал свою лошадь к дереву.

Он представил, что к этому времени они уже, должно быть, нашли Жиля. Он слышал, как в Монтайе звонят колокола, звук отчетливо разносился по морозному воздуху. Конюшонок, должно быть, лепечет солдатам о поспешном отъезде священника. Они поймут, кто убил великого сеньора.

— Эй! — крикнул он. Он вошел в пещеру, нашел остатки костра. Он растер пепел между пальцами. Тот был еще теплым.

Он опустился на колени. «Осторожнее, протрешь их до дыр», — услышал он насмешку Жиля.

«Что ж, мы видели, кто протерся первым». Пол пещеры был покрыт крупным песком. Он слышал, как где-то капает вода.

Он произнес слова «Отче наш». Он увидел движение в тени.

Их было по меньшей мере шестеро: мужчины или женщины, невозможно было разобрать, так как все они были в капюшонах. Они подождали, пока он закончит свою молитву.

— Что