Стигматы - Колин Фалконер

Она пожертвовала всем, во что верила, ради него. Почему он не мог сделать то же самое для нее? Сестра Бернадетта, может, и считала, что ему следует от нее отказаться, но она всю жизнь прожила в монастыре. Что она на самом деле знала о мужчинах и женщинах? Он взвесил крест в кулаке. Каков бы ни был замысел этой жизни, теперь он был уверен, что никто по-настоящему его не понимает; ни священники, ни даже еретики. Он надел цепочку на шею и принял новое решение. Развернул мула и направился обратно, тем же путем, каким пришел. Значит, надежда есть. Просто путь к ней будет иным.

*

Хуан перемахнул через стену, но, спускаясь с другой стороны, наткнулся на привратницу, шедшую ему навстречу. Старая монахиня закричала и бросилась к залу капитула, но Хуан схватил ее сзади и зажал ей рот рукой, чтобы заставить замолчать. Он колебался, не зная, что делать дальше. Старуха продолжала вырываться, поэтому он достал нож и перерезал ей горло.

Затем он открыл ворота.

Когда Мартин увидел, что он наделал, то влепил парню затрещину.

— Теперь нам придется убить их всех, идиот, — сказал он. Он знал, какое наказание ждет за убийство монахинь; теперь они не могли позволить себе оставить кого-либо в живых.

Они бросились в погреб в поисках еды. Их ждало разочарование: лишь несколько черствых хлебов, немного меда и почти никакого мяса. Тут Мартин услышал крики. Кто-то нашел тело привратницы. Он послал двоих разобраться.

Остальных он повел в часовню. И это все их золото? Одна из монахинь звонила в часовенный колокол, поднимая тревогу. Мартин послал еще двоих, чтобы заставить ее замолчать, и вышел, остальные последовали за ним. Еды почти нет, золота — кот наплакал. Готов поспорить, бабы там тоже все уродины.

— Хоть одна-то годная для потрахаться найдется, — сказал Хуан.

— Не ставь на это, — ответил Мартин. — Как по-твоему, почему они в монахинях?

CX

Филипп наблюдал, как двое выходят из часовни. «Должно быть, в убийстве монахинь есть что-то такое, отчего нервничает даже профессионал», — подумал он. Один из них оглянулся, словно что-то забыл.

— Я слыхал, они и не монахини вовсе, — сказал он своему товарищу. — Большинство из них — еретички. А убить еретичку — не грех.

В Париже за убийство монахини тебя бы повесили, выпотрошили и четвертовали; на небесах наказание было бы бесконечно хуже. Эти два болвана выполнили приказ, и теперь их мучила совесть.

Что ж, им недолго придется страдать от ее угрызений. Он шагнул из-за колонны и убил первого одним ударом, взмахнув мечом вверх и распоров ему шею. Другой уставился на него, настолько ошеломленный, что не успел среагировать, — зритель на собственной казни. Когда с ним было покончено, Филипп обернулся и прислушался. Из погреба и конюшен доносились крики. Сколько их там?

Под командованием Наваррского в Монтайе было пятьдесят человек. Половину они потеряли во время осады. Сколько выжило за стенами крепости или дезертировало?

Он оттащил два тела внутрь церкви. Увидел убитую ими монахиню, все еще потрясенный тем, с какой легкостью некоторые мужчины убивают беззащитных женщин.

— Никто не будет по тебе скорбеть, — сказал он мертвому испанцу, прежде чем бросить его на каменные плиты.

Он пересек двор и бросился к погребу.

— Свежего мяса, мать твою, нет, — услышал он голос одного из рутьеров. — Только солонина.

— И это все, что у них есть на зиму?

— Есть немного меда и козьего сыра. И чеснок. На чесноке-то разжиреешь!

Человек, рывшийся в мешках, его не услышал. Он оглянулся лишь в последний момент, возможно, думая, что это подошел один из его товарищей. Филипп снова ударил по шее — один быстрый удар сверху вниз, кровавый и скорый.

Но его сообщник был на другой стороне погреба, и с ним так легко было не справиться. Филиппу пришлось перепрыгивать через разбросанные по полу овощи, и к тому времени, как он до него добрался, тот уже обнажил меч и криком поднял тревогу.

Рутьер рубанул по нему. Филипп легко уклонился от удара и поднял свой меч в низкой дуге, вспарывая ему живот. Тот схватился за живот, и Филипп ударил снова, и мгновение спустя человек лежал мертвый на полу.

Он взбежал по ступеням. Из конюшен доносились крики.

До сих пор внезапность давала ему преимущество. Но если за стенами еще много наемников Мартина, его одолеют. Он не мог этого допустить. Где Фабриция и остальные? Он предположил, что они прячутся в зале капитула. Он должен был остановить этих ублюдков, прежде чем они доберутся туда. Почти в каждой битве, в которой он участвовал, у него было какое-то преимущество — в доспехах или в выучке. Но эти люди были наемниками, профессионалами; чтобы победить, ему нужно было быть быстрым и безжалостным.

*

Они повалили Бернадетту на пол конюшни, сорвав с нее монашеское облачение и апостольник, сдвинув рубаху до бедер. Стражи они не выставили; Мартин брал свое, а трое остальных смотрели на него и подбадривали криками. Филипп наблюдал из дверного проема. Значит, их всего четверо. При скорости и удаче он мог преуспеть.

Он снял плащ, чтобы тот не мешал движениям. Затем скользнул внутрь конюшни.

Первый рутьер его не увидел. Филипп обрушил меч ему на голову широкой дугой. На голове у него не было шлема, и он был мертв еще до того, как рухнул на землю. Второй рутьер среагировал быстрее остальных, выхватил меч и даже сумел парировать первый удар Филиппа.

Второй удар Филиппа пришелся ниже, он не убил рутьера, но вспорол ему живот и повалил на землю.

Мартин все еще возился с оружием. Его спутник бросился на Филиппа. Тот парировал первый удар, но его отбросило к одному из стойл. Солдат развивал преимущество; он не узнал в нем рыцаря, возможно, подумал, что это будет легкая добыча. Нанося второй удар, он остался беззащитным для контрудара и упал.

— Ты, — изумленно произнес Мартин. — Ты был в Монтайе. — Он бросился на него, нанося удар за ударом. Филипп попятился, споткнулся об одного из павших солдат и рухнул навзничь. Мартин опустил меч, целясь ему в голову; Филипп снова парировал, но потерял хватку, и меч отскочил по булыжникам.

Мартин рубанул снова, и Филипп откатился в сторону; лезвие прошло в нескольких дюймах,