Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

   До отъезда своего в Италию Вандик, хотя и проявляет уже самобытность, но все еще очевидно находится под влиянием Рубенса. В последнюю поездку в Англию, где писал он так много и где кончил свое поприще, в манере его проявляется легкость, быстрота исполнения, вынужденная отчасти бесчисленными заказами, отчасти выгодою, и сильно вредящая сочному, искусному письму, составляющему не последнее достоинство в его произведениях; картины его этой эпохи, при всей своей поэтической щеголеватости, отличаются бледностью, белесоватым, линялым каким-то тоном. В Италию отправился он в полном цвете лет. Созрев уже настолько, чтобы выразить свою индивидуальность, он тем не менее прибавляет здесь к своим достоинствам чистоту рисунка, необыкновенное благородство стиля и блестящий колорит венецианцев; он изучал их с особенною любовью. Все же качества соединяются в картинах, писанных им в Генуе; странствуя по Италии, он два раза был в Генуе, жил здесь довольно долго и здесь только работал усидчиво и много. Он неожиданно вошел тогда в моду, как и теперь это случается иногда с тем или с другим художником; вельможи и богатые люди наперерыв заказывали ему портреты и картины. Самое богатое собрание находится, как я уже сказал, в palazzo Rotto, принадлежащем герцогу Бриньоле-Сале; отец теперешнего герцога, горячий любитель искусств, не довольствуясь Вандиками, которые доставались ему по наследству от предков, современников живописца, — скупил еще те картины Вандика, которые продавались разорившимися старинными фамилиями. В одном этом palazzo Rotto я насчитал девять Вандиков самой блестящей, самой лучшей его манеры.

   Вообще говоря, в художественном отношении Генуя весьма замечательный город; меньше говорят об ней потому, что сюда реже заглядывают путешественники. Она лежит в стороне от обычных, давно принятых сообщений между Европой и Италией: путешественники, отправляющиеся сухим путем, едут обыкновенно прямо на Францию и оттуда в Рим; пароходы также минуют ее; Ливорно и Чивита-Веккия служат главными пристанями, а если иногда и заходят в Геную, так разве на несколько часов, едва достаточных, чтобы составить себе даже общее понятие о физиономии города.

   Говоря о художественных достопримечательностях, невозможно не сказать хотя несколько слов о старом palazzo Дориа; в архитектурном отношении он чуть ли не первое здание города. При выходе из улицы Baldi или Alberto он невольно останавливает внимание грандиозным фасадом из белого мрамора, боковыми своими аркадами самого изящного очертания и террасами, которые спускаются к заливу. Мимо заднего фасада дворца проходит улица. Под нею, вправо, по скалам разбросан великолепный сад; он соединяется с дворцом высокими арками, которые проходят над улицей; все это, соединенное вместе, представляет волшебную архитектурную декорацию. С передних террас открывается вид на залив и город, подымающийся амфитеатром у подножия гор, усеянных красивыми виллами и садами; впереди, на одной из бесчисленных платформ, выложенных мозаикой из белых и серых камешков, возвышается монументальный фонтан с изображением Нептуна. Говорят, голова Нептуна представляет вернейший снимок с головы знаменитого морехода Андрея Дориа, родоначальника теперешней фамилии.

   В художественном отношении внутренность дворца еще интереснее; лепные и писанные орнаменты портала и главного входа, большие фрески по стенам лестницы сочинены и писаны Перино-дель-Bara, одним из лучших учеников Рафаэля. Фреска его «Гораций Коклес и Муций Сцевола», большой плафон, изображающий битву титанов и группы детей в виде медальонов и барельефов, уцелели каким-то чудом посреди всеобщего разрушения; они так еще свежи, как будто написаны в нынешнем столетии. По близости к стилю Рафаэля и его манере писать фрески, они, по мнению аббата Ланчи, стоят гораздо выше работ Джулио-Романо в Мантуе. Повторяем, целость этих драгоценных образчиков решительно надо приписать чуду, потому что рядом с ними соседние комнаты представляют самую жалкую картину запущенности и разрушения; стены изъедены сыростью, живопись или осыпалась, или едва проглядывает сквозь пласт селитряной накипи; мозаические полы так растрескались, что во многих залах их заменяет грубая дощатая настилка.

   Впрочем, как уже выше было замечено, характер заброса, запустения и чего-то отжившего бросается в глаза даже в тех дворцах, где и теперь еще живут настоящие их владельцы. Чтобы привести все это в такое плачевное состояние, потребовалось, однако ж, менее полутораста лет времени! Кавалер де-Брос, путешествовавший в 1740 году, застает еще Геную в самом цветущем виде; в Иванов день он принимает участие в процессии, сопровождавшей дожа, облаченного в мантию из малинового дама, окруженного сенаторами, вельможами и пажами в самых дорогих, блестящих одеждах; толпа пестреет цветными токами с страусовыми перьями; везде атлас, бархат, драгоценные каменья, бесчисленные и самые разнообразные ливреи, обшитые гербами, серебром и золотом. Де-Брос встречает на углах некоторых улиц и на площадях сборища вельмож первого класса; восседая на резных креслах, поставленных на самой улице, они толкуют с напыщенной важностью о делах республики. Де-Брос, которому хорошо знакомо великолепие французского двора, удивляется тем не менее страшному богатству внутри дворцов Генуи: его поражает наружный вид этого города, расписанного сверху донизу фресками. «Генуя вся покрыта фресками, — говорит он, — улицы ее не что иное, как восхитительные, волшебные декорации!»

   От всего этого, как видели мы, теперь следов даже не осталось!

   Грустное впечатление сглаживается разве только после солнечного заката. Мрак, потопляющий дворцы и улицы, скрывая их обветшалость, возвращает им как будто прежнее их величие. Местами громадный полукруглый портал открывает в глубине пространный двор, обставленный рядами арок; смутно обозначаются галереи и лестницы, идущие перехватами; одинокий фонарь вычурного очертания висит на цепи над темным входом: бледный свет его, едва скользя по ближайшим колоннам, ветхому мозаическому полу и зацепляя кое-где часть ступеней, обманывает глаз и воображение; все кажется тогда великолепным! К этому обману способствует также многолюдье и шум толпы; к сумеркам весь город начинает обыкновенно высыпать на улицу. В общем сумрачном тоне мелькают сотни цветных бумажных фонарей, которые берут с собою гуляющие; повсюду мелькают белые покрывала или пестрые pezotto на головах и плечах женщин. Почти все женщины среднего сословия сохранили еще, за редкими исключениями, свой национальный костюм; стоит минуту простоять перед фонарем, чтобы увидеть несколько хорошеньких личик, обвернутых в эти покрывала, испещренные бабочками, цветами, плодами и фантастическими орнаментами. То тут, то там, посреди роя цветных фонарей, выступает раззолоченный, украшенный гербами и резными украшениями аристократический портшез, несомый ливрейными лакеями. Говор идет неумолкаемый; на каждом шагу в звуках языка, в восклицаниях, хохоте и самом говоре уловляешь новые, неведомые до того оттенки; так, например, беспрестанно слышишь