Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

принял было за почетного члена, но который вскоре явился с подносом и оказался крепостным человеком учредительницы: греческий костюм являлся здесь только как образчик будущей ливреи, в которую предполагалось одеть всю прислугу клуба.

   В первые же десять минут ясно можно было заметить, что пятеро лиц, составлявших пока общество, испытывали сильное волнение: они тревожно ходили по комнатам, прислушивались к малейшему шуму извне, беспокойно глядели на часы, время от времени сходились вместе и с видом крайней озабоченности шептались между собою. В продолжение часа они два раза ринулись к лестнице, чтобы встретить еще двух соотечественников, но последние, по-видимому, усилили только чувство тревоги и беспокойства; только и слышались отрывчатые восклицания: «Не может быть!» — «Это ни на что не похоже!» — «Ну, нечего сказать!..» — и тому подобное. Прошел между тем час, другой — никто не показывался; не показывался даже minister des menus plaisirs, r. Kapp; увеселения ограничивались только чаем, который разносил грек в фустанелле.

   Не оставалось никакого сомнения, что тут что-то неладно, что происходит что-то особенное. Неловко между тем было спросить, в чем дело: такой вопрос был бы крайне неуместен со стороны совершенно незнакомого человека.

   Любопытство проследить до конца, чем кончится вечер, уступило, однако ж, во мне место страшной скуке; к тому же ночь была так хороша, невольно манило выйти на воздух из душных освещенных комнат. Часу в двенадцатом, улучив удобную минуту, я вышел из клуба, никем не замеченный.

   «Что же все это значит, однако ж? — думал я, направляясь к морскому берегу. — Очевидно, первый вечер не состоялся; но, может быть, немногие лица знали об этом?.. Нет, программа, сколько сказывали, разослана была по всем домам... Что ж бы это значило, в самом деле?.. Уж не мистификация ли какая?..»

   На другое утро все объяснилось.

   Во главе учредителей, как я говорил вам, находились две дамы. Когда программа была составлена и все было готово для открытия клуба, между ними возник вопрос о том, кому быть председательницей. Председательница должна была быть: роль ее значилась в программе. Дамы были одинаково самолюбивы, и каждой в одинаковой степени хотелось занять почетную роль. Каждая принялась, разумеется, выставлять права свои перед другой, но так как это ничего не решило, дамы начали высчитывать одна перед другой заслуги мужей своих. Вопрос, коснувшись такого щекотливого предмета, потребовал вмешательства посторонних лиц; последние окончательно только затуманили и перепутали дело. Кончилось тем, что дамы-учредительницы, наговорив друг другу бездну колкостей, расстались непримиримыми врагами; г-жа N. объявила, что если г-жа М. будет председательницей, — ни один человек, ни одна дама из ее знакомых не переступит порог клуба; г-жа М., со своей стороны, объявила то же самое, прибавив, что беда не велика, что ее общества достаточно, чтобы клуб процветал и состоялся.

   — Посмотрим! — заметила, говорят, г-жа N., лукаво улыбаясь.

   Два дня сряду до открытия клуба г-жа N. ездила по всей Ницце и брала слово не только со своих знакомых, но брала слово даже с знакомых ее знакомых не принимать никакого участия в новом клубе.

   Успех ее, как мы видели, превзошел всякие ожидания. Три дня сряду во вновь устроенном клубе зажигались свечи и появлялся грек в фустанелле; посетители, однако же, не увеличивались. Неделю спустя двери клуба было заперты, а на второй неделе квартиру отдали в наем английскому семейству.

   Тем все и кончилось.

   Русское общество, состоявшее более чем из двухсот семейств, по-прежнему в известный час и всякий день продолжало сходиться в jardin des plantes, тот самый сквер с чахлыми деревьями, о котором я упоминал в начале этих записок.

   Общество, впрочем, скорее приходило сюда, чем сходилось. Сходились только кружки, между которыми ничего не было общего; каждый кружок гордо, с чувством невыразимого достоинства, держался в отдалении один от другого; таких кружков было три: аристократический; gentry, состоявший преимущественно из семейств, глава которых достиг генеральского чина или директорства над Департаментом; и, наконец, кружок чиновных лиц и дворян разных губерний с именами, совершенно никому не известными.

   Теснота садика, где каждый почти поневоле прикасался локтем к локтю соседа, еще резче выказывала такие отличия. При всем том, сколько можно было заметить, единственная работа каждого лица, точно так же, как и каждого кружка, состояла в том, чтобы выставлять себя друг перед другом с возможно лучшей и выгодной стороны; все как словом обмеривали себя взглядами, и каждый взгляд как будто хотел сказать: «Не думайте, чтоб я или мы были кто-нибудь; мы хоть и сами по себе, но нисколько не хуже вас, быть может, даже лучше!»

   Опасение заговорить Бог знает с кем, сесть Бог знает подле кого выражается явно и на каждом шагу. Сколько раз случалось мне видеть в этом саду Ниццы, как дамы (большею частью такие истории бывают с дамами) выходили из своего кружка и занимали свободное место в соседнем кружке; если только последний считал себя более аристократическим, вновь пришедшая неизбежно оставалась в положении одинокой скалы вокруг равнодушно плещущего моря кринолин и шитых юбок.

   Впрочем, такая осторожность в отношении к скорому сближению имеет, может быть, свои основательные причины. Одна из прелестей заграничной жизни заключается в совершенной свободе, свобода эта очевидно нарушается знакомством; знакомство с иностранцами имеет по крайней мере интерес новизны и, видно, вознаграждает за время, употребленное на визиты. Вы знаете, что если лишаетесь интересной прогулки, то, с другой стороны, получаете в обмен возможность наблюдать чужеземные нравы; но приехать за границу с тем, чтобы заводить новые знакомства между соотечественниками, заводить свои кружки и оставаться в них безвыходно, это решительно значит только, как говорит С, покидать Малую Конюшенную и платить деньги с тем, чтобы за границей снова попадать в Малую Конюшенную.

   Другая причина осторожности в сближениях, быть может, еще основательнее; она объясняется отсутствием общего уровня образования и воспитания даже в том обществе русских людей, которые отправляются в чужие края. Действительно, надо быть осторожным, потому что, неровен час, и не знаешь, на кого наткнешься.

   Я мог бы привести здесь сотни случаев, самых назидательных, и ограничусь одним, потому именно, что он происходил в Ницце, в самый день нашего приезда.

   Несколько человек из моих знакомых отправились обедать в скромный ресторан. Они взяли особую комнату. Неожиданно посреди самого обеда в дверях появляется молодой гардемарин из русской эскадры.

   — Извините меня, господа! — говорит он в смущении, —