Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

слово «adieu», которое употребляют здесь не при расставании, но при встрече с знакомыми. В эти часы Генуя совершенно перерождается. Человек, которому бы случилось провести здесь только несколько часов ночи, мог бы вернее сказать, что видел старую, великолепную Геную, чем тот, который прожил здесь несколько суток.

   Физиономия города переменилась, надо думать, столько же, сколько нравы и даже самая природа. Старинная поговорка о море без рыбы, горах без лесу, мужчинах без совести, женщинах без стыда не имеет теперь никакого смысла, по крайней мере, насколько могли мы судить в короткое время нашего пребывания. Каждый день за обедом и завтраком нам подавали превосходную рыбу, пойманную утром в самом заливе; нижняя часть гор, окружающих Геную, покрыта самою роскошной растительностью: из-за решеток садов, над террасами дворцов и над стенами вилл тесно группируются лимонные, апельсинные, оливковые и фиговые деревья; к ним припутываются розовые лавры и южная акация. Местами подымаются темные пирамиды кипарисов; все это обвито тучными фестонами винограда и разных южных плющей. Часто в этой роскошной лиственной чаще — или одиноко на стенах, или в глиняных огромных вазах — рисуются синеватые неподвижные листья алоэ. Что ж касается нравов, мы встретили самую радушную приветливость, соединенную с необыкновенною простотою обращения; в гостиницах с нас брали немного и, конечно, меньше обсчитывали, чем в других городах Италии. Еще менее причин думать, чтобы старая поговорка нашла свое оправдание в нравах женщин! Основываясь на всем этом, можно вывести заключение, что восклицание Данте: «О генуэзцы, люди, лишенные всякого приличия и полные хитрости, отчего до сих пор вас не разнесло по свету!» — находит только объяснение в той ненависти, которая в средние века разделяла друг от друга города Италии и которая, к сожалению, быть может, и теперь еще не совсем прекратилась!

   Окрестности Генуи очаровательны, но город сам по себе так любопытен, берет так много времени и притом мы пробыли в нем так мало, что не удалось почти сделать шагу за его стены. В день нашего отъезда условились мы, однако ж, подняться на самую высокую точку города с тем, чтобы хоть сколько-нибудь получить понятие об общей панораме. С такою целью пустились мы в дорогу; но на пути попалась нам церковь Santa Maria de Carignano, и мы не пошли далее; это одна из изящнейших церквей Генуи. История ее постройки рисует нравы того времени и не лишена занимательности: две враждующие фамилии, Фиески и Кариньян Саули, дворцы которых, стоявшие рядом, и теперь еще существуют, были прихожане в одну и ту же церковь; раз Кариньян является к обедне с своим семейством; ему говорят, что обедни сегодня не будет, потому что накануне семейство Фиески заказало особенную службу. Этого довольно было Кариньяну; он немедленно заложил подле своего дворца великолепный храм; чтобы поддерживать его достойным образом, он ассигновал причту ежегодного доходу триста тысяч франков на теперешние деньги. Дворец весь из каррарского мрамора; он так же запущен, как большая часть дворцов Генуи; внутри во многих комнатах сохранилась массивная мебель с позолотой, штофные занавесы и ковры: но все это имеет вид обветшалых декораций, сложенных после какого-то блестящего, затейливого представления. Одна из боковых дверей открывается в сад, или, вернее, на террасу, устроенную на платформе скалы, высоко планирующей над городом.

   Трудно представить себе что-нибудь поэтичнее этого места! Природа Италии выразилась здесь во всей своей пышности; померанцевые и лимонные деревья смешиваются с миртами, лаврами и олеандрами; громадные кипарисы бросают длинные голубые тени через массы зелени. В конце темной аллеи возвышаются, как колонны разрушенного храма, две пальмы, первые пальмы, которые мне случилось видеть на вольном воздухе.

   Хотя точка эта не слишком высока, — отсюда открывается, однако ж, отличный вид; под ногами дугообразно развертывается часть города с живописными массами своих пестрых мраморных зданий, с своими куполами, зеленеющими террасами и белыми воздушными аркадами, установленными вазами с алоэ и окруженными сквозными балюстрадами; далее, внизу, темнеет лес мачт, оживленных пестрыми флагами всех наций; еще далее развертывается великолепный голубой залив, окаймленный горами, которые постепенно пропадают и затушевываются голубоватой сияющей далью...

   К вечеру того же дня мы прощались с Генуей, стоя на палубе корабля, и снова, можно сказать, не видали общей панорамы, потому что снова пошел дождь. На другой день рано утром увидели мы знакомые горы Вилла-Франки и несколько часов спустя ехали по улицам Ниццы.

   Здесь между тем ожидала нас новость.

   В короткое время нашего отсутствия успел здесь созреть и образоваться клуб, имевший целью соединять каждый вечер русское общество. Уже по городу из рук в руки переходила печатная программа с именами учредителей, во главе которых находились две дамы; каждому лицу вверена была особая специальная часть; в программе, представлявшей, между прочим, замечательный образчик изящнейшего французского слога, излагалась цель ассоциации, правила и увеселения, которыми предлагалось услаждать соотечественников. Лица, желавшие записаться в члены, вносили ежемесячно шестьдесят франков. Открытие клуба назначено было вечером того дня, как прибыла в Ниццу русская эскадра.

   — Что вы об этом думаете? — спросил я у С.

   — Думаю, что все это, может быть, очень хорошо; только, по-моему, — логики нет.

   — Как так?

   — Очень просто: люди лезут из кожи и платят большие деньги, чтобы вырваться как-нибудь из Морской и Малой Конюшенной, и, достигнув такой цели, т.е. приехав сюда, например, снова хлопочут и дают деньги, чтобы вновь осуществить Морскую и Малую Конюшенную...

   Соглашаясь отчасти с мыслью С, я тем не менее поспешил записаться в члены. Сколько помнится, я никогда не чувствовал особенной антипатии к вышеупомянутым улицам Петербурга; я даже с любопытством, не лишенным некоторого сладостного положения, ожидал увидеть их перенесенными в Ниццу.

   Часу в десятом отправился я по адресу. Квартира клуба помещалась рядом с известной цветочной лавочкой Альфонса Карра. Издали еще бросались в глаза плошки, украшавшие верхний косяк двора; окна ярко были освещены. Лестница, устланная ковром и установленная цветами, показывала, что учредители, как и следовало ожидать каждому знающему широкую натуру наших соотечественников, не пожалели денег на внешний блеск. Убранство комнат отвечало великолепию лестницы. Одно только показалось мне странным: несмотря на то, что уже не было так рано, в этих великолепно освещенных комнатах находилось всего-навсего пять человек: главная учредительница клуба (дама-патронесса, как называлась она в программе), ее муж и три ее родственницы. Было, правда, еще шестое лицо, молодой грек в национальном костюме, фустанелле, красных штиблетах, шитой куртке и феске, которого я