Красный. Пепел - Максим Александров

— Зерна — на два месяца, княже, — сказал он. — Если экономить — на три. Мяса вяленого — три мешка. Соли — два бочонка. Ткани — холст, сукно, даже шерсть крашеная. Оружие — сабли, копья, луки, три колчана стрел. Кони — пять штук, все целые, Добран уже их осмотрел. И ещё… — он сделал паузу, явно наслаждаясь моментом, — железо. Две крицы. Доброга говорит, на много мечей хватит.

— Добро, — сказал Олег. — А что с людьми? С пленными?

— Освоились уже. Ульяна их накормила, в баню сводила — ту, что Тихон на прошлой неделе достроил. Теперь спят. Измучены они сильно. Но жить будут.

— А кто они? Откуда?

— Разные. Кузнец из Пронска — его кузню сожгли. Горшечник из Заречья. Резчик по кости — из самой Рязани, Одинец, ты его вчера у костра слушал. Три швеи — сразу к Ульяне попросились. Две травницы — пожилые, но глаза живые, уже спорят о рецептах. Повитуха одна — пошла смотреть больных. И ещё парни-подмастерья, лет по пятнадцать, молчат пока, но руки у них рабочие. К мастерам отправились сразу, не стали ждать пока их распределят, я им пайку большую сразу поставил за ретивость.

Олег кивнул, мысленно дополняя список. Одинец — мастер по лукам, знает, как усилить их костяными накладками. Это будет ценный человек в лагере.

Он хотел уже отойти, но что-то заставило его задержаться. Что-то в лице Еремея — усталое, напряжённое, несмотря на улыбку. Олег присел на корточки, заглянул старику в глаза.

— Еремей. Скажи мне правду. Сколько нас теперь?

Старый тиун отложил бересту, снял овчинную шапку, провёл ладонью по лысому черепу. Помолчал.

— Почти три сотни, княже, — ответил он наконец, и голос его был тяжёлым, как мешок с зерном. — Ртов много, но и рук много. Потянем. Да только…

Он замолчал, глядя куда-то в сторону — на землянки, на людей, снующих между ними.

— Считать их теперь — одно мученье, — сказал он глухо. — Кто-то приходит — смотрит на наше селение, большое, шумное. Думает: «Враг заметит — на дым костров, на гомон людской. Не дай Бог, придёт». И уходит. Молча. Тихо. Незаметно. Ничего не берут, кроме своей пайки. Скорее всего, ищут родичей в лесах. Кто охотников помнит, кто бортников. А глупцы…

Он сплюнул в сердцах.

— Глупцы на тракт идут. К Коломне, к Москве. Думают — там их родня цела, там их ждут. Я им говорю: «Беда там, а не родня. Монголы всё сожгли, никого не осталось». А они слушают, кивают, а сами в глаза мне не глядят. Пропустили мимо ушей. Такова их доля глупая, княже. Не мне, дряхлому старику, их уму-разуму учить. И не тебе, — он поднял глаза на Олега. — Ты им слово княжеское скажешь — они поверят, поймут. Но через неделю кто-то из них уже соберёт котомку и уйдёт в ночь. Не потому, что тебя не слушают. А потому, что сердце не на месте. Родня их там, в лесах, по скитам, по заимкам. А может, и вовсе уже нет никого. Только надежда осталась. Надежду не отнимешь, княже. Надежду никто не отнимает.

Он замолчал и снова натянул шапку на лысую голову.

— Так что считай — почти три сотни. А завтра может быть двести восемьдесят. А послезавтра — триста двадцать. Мы не крепость, княже. Мы — пристанище. Кто хочет — остаётся, кто не хочет — уходит. Так и живём.

Олег слушал молча. Он знал, что Еремей прав. Лагерь не был крепостью. Он был пристанищем — местом, где люди могли отдохнуть, набраться сил и либо остаться, либо уйти дальше, к своим. И это было правильно. Потому что каждый из них нёс в себе свою боль, свою надежду, свою судьбу. И он не имел права отнимать у них выбор.

— Спасибо, Еремей, — сказал он, поднимаясь. — Ты молодец. Без тебя мы бы пропали.

— Знаю, — проворчал старик, но в голосе его послышалась теплота. — Иди, княже. У тебя дел много.

Олег кивнул и пошёл дальше. В голове он мысленно дополнял список: Одинец — мастер по лукам, знает, как усилить их костяными накладками. Это будет ценный человек в лагере.

Он пошёл дальше. У кузни его ждал Доброга. Кузнец был доволен — его глаза, вечно прищуренные от жара горна, сегодня сияли.

— Гляди, княже! — Он протянул Олегу саблю — монгольскую, с изогнутым клинком и простой деревянной рукоятью. — Сталь дрянная. Но, кланяюсь тебе и кто собирал, и ножи дрянные, и мечи, и гвозди, все собрали. Меч, вот посмотреть да пощупать, что, правильно, сталь мягкая. На морозе такая только так лопается при ударе, а на жаре гнётся. Но на перековку ох, как сгодится. Я из одной такой сабли тебе наконечников с десяток, да и поболее сделаю. А из двух криц, что Еремей насчитал, — с пяток мечей. Хороших. С двойной закалкой.

— Так и хорошо, куй как знаешь, ты же у нас кузнец, да с золотыми руками — сказал Олег. — Ты своё дело знаешь.

— Знаю, — просто коротко кивнул, явно смутившись от, казалось бы, неказистой похвалы, Доброга. — Ты, Княже, только дай мне время и угля. А остальное я сам. Я уж от горна не отойду, все сделаю, своими руками.

У лекарской землянки его ждала Ульяна. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела, как освобождённые пленники — те, что пришли вчера, — едят похлёбку. Их лица, ещё вчера серые и затравленные, сегодня уже немного порозовели. Одна из женщин, пожилая, с лицом, изрезанным морщинами, подняла глаза на Олега и вдруг заплакала — беззвучно, одними слезами.

— Спасибо тебе, княже, — прошептала она. — Мы уж и не чаяли…

— Не меня благодари, — ответил Олег. — Моих людей.

— Я всех благодарю, — сказала она. — И тебя, и твоих людей, и Бога. Вы нас из ада вытащили.

Ульяна тронула Олега за плечо.

— Ты не представляешь, княже, что ты для них сделал. Они уже не надеялись. Они думали — всё, конец. А ты пришёл. Ты