Красный. Пепел - Максим Александров

— Вот этот след, — говорил он, указывая на едва заметную вмятину на снегу, — оставлен три часа назад. Видите, края оплыли, снег внутри рыхлый. А этот — свежий, час назад, не больше. Края чёткие, снег плотный. Этот человек спешил — видите, шаг широкий, пятка глубже носка. Этот, наоборот, крался — шаг короткий, носок глубже пятки. Учитесь видеть. Потому что в бою это спасёт вам жизнь.

Через месяц эти пятнадцать человек двигались по лесу так, что даже старые охотники-бортники, вроде Демьяна, качали головами и говорили: «Тихо, как духи». Они научились читать следы, различать голоса птиц, понимать, когда лес замолкает в тревоге, а когда просто отдыхает. Они знали, как натирать лицо сажей с жиром, чтобы не блестеть на солнце. Как обмазывать оружие глиной, чтобы оно не выдавало отблеском. Как дышать через пучок сухой травы, чтобы пар не поднимался столбом. Как выворачивать тулуп мехом наружу, чтобы сливаться со снегом. Они стали тенями. И эти тени скоро должны были выйти на охоту.

Теперь, стоя у ручья и глядя на талую воду, Олег думал о том, что всё это было не зря. Его люди больше не были просто ополченцами, умевшими махать мечом. Они стали чем-то большим. Они стали тенями. И скоро эти тени выйдут на охоту.

Мы готовы. Не на все сто — но готовы. У нас есть оружие. У нас есть люди. У нас есть знания. Пора пустить их в дело.

Он повернулся и пошёл к землянке, где уже собирались на совет.

В землянке было тепло и людно. Евпатий, Мирослав, Лют, Добран, Доброга, Ульяна — все, кто составлял костяк лагеря, сидели на лавках и ждали. На столе, грубо сколоченном из сосновых плах, лежала карта — кусок бересты с отметками, которые сделал Лют. Олег вошёл и сел, оглядел собравшихся. Все смотрели на него — кто с тревогой, кто с нетерпением, кто с простым человеческим ожиданием.

— Завтра мы начинаем, — сказал он. — Первая вылазка. Разведка донесла, что по тракту на Владимир движется монгольский обоз. Около двух десятков охраны, несколько телег с добром, пленные. Мы ударим по нему.

Евпатий подался вперёд, и в его глазах загорелся знакомый огонь — тот самый, что Олег видел при первой встрече. Огонь ярости. Огонь мести.

— Кто пойдёт? — спросил Коловрат.

— Отборные. Пятнадцать человек. Ты, я, Корней, Жданко, Ратмир, Лют, Добран, ещё восемь твоих лучших людей. Лют будет проводником. Добран — разведчиком. Остальные останутся в лагере — охранять и молиться.

— Молитва — это хорошо, — заметил Мирослав. — Но оружие лучше.

— Оружие мы тоже возьмём, — усмехнулся Олег. — Доброга, что у нас есть?

Кузнец выпрямился и начал перечислять, загибая пальцы. Голос его звучал гордо — было чем гордиться.

— Мечи с двойной закалкой — двенадцать штук, по числу мечников. Копья — пять штук, наконечники бронебойные, древки из ясеня, не ломаются даже при сильном ударе. Каждому третьему бойцу. Луки — у каждого свои. Стрелы — обычные и с ядом, Ульяна скажет. Наручи кожаные — всем. «Чеснок» — целый мешок, я велел Васятке наковать побольше. И ещё — каждому запасной нож на пояс, на всякий случай. Мало ли что.

Евпатий взял одно из копий, взвесил в руке, проверил баланс. Древко было гладким, без сучков, наконечник — узкий, гранёный, способный пробить кольчугу. Коловрат сделал короткий выпад, проверяя хват.

— Хороши, — сказал он одобрительно. — С такими и на коня можно, и на пешего. Пять штук — это правильно. Каждому третьему. Будем бить с разбега, сбивать всадников с коней, держать строй.

— Не будем, — спокойно сказал Олег.

Евпатий замер. Его рука, сжимавшая древко, напряглась.

— То есть как — не будем? Ты же сам сказал: «Будем бить».

— Будем, — ответил Олег. — Но не в честной сшибке. Мы ударим из засады. Луками. С трёх сторон. Положим стрелами всех, кого сможем. Раненых добьём на земле. И плевать, что это не по-честному. Главное — максимальный урон врагу и выжить самим.

Евпатий медленно опустил копьё. Его лицо, обычно суровое, теперь выражало смесь недоверия и гнева.

— Ты хочешь сказать, что мы не сойдёмся с ними лицом к лицу? Что мы будем бить из кустов, как тати? Как разбойники?

— Как охотники, — поправил Олег. — Охотник не лезет на медведя с голыми руками. Он ставит ловушку. Он ждёт. Он бьёт наверняка. Ты хочешь честного боя? Хорошо. Давай посчитаем. У нас пятнадцать бойцов. У них — двадцать пять. В честной сшибке мы потеряем минимум пятерых. Может, больше. Это люди, которых мы учили, кормили, лечили всю зиму. Ты готов потерять их ради чести?

— Я готов потерять их ради победы! — отрезал Коловрат. — Честная победа — это слава. Это память. Это то, о чём будут петь песни!

И тут Олег взорвался.

Он вскочил с лавки, и его лицо, обычно спокойное, исказилось яростью. Глаза загорелись тем самым холодным огнём, который бывает у человека, дошедшего до предела.

— А они честно воюют?! — крикнул он, и голос его разнёсся по землянке так, что люди за стенами замерли и начали прислушиваться. — Монголы — они честно воюют?! Где был их честный бой, когда они жгли Рязань? Где был их честный бой, когда они выманивали наших из-за стен ложным отступлением? Где был их честный бой, когда они пускали перед собой пленных, как живой щит?!

Он шагнул к Евпатию, и тот невольно отступил на полшага.

— Почему они не выставили своих воинов по числу рязанцев?! — продолжал Олег, и его голос звенел. — Почему не бились десяток на десяток?! Сотня на сотню?! Тысяча на тысячу?! Почему они всегда давят массой, всегда бьют в спину, всегда хитрят?! Это честно?! Отвечай!

Евпатий молчал. Его лицо побледнело.

— Сдохнуть всегда можно! — Олег почти кричал теперь, и его голос был слышен далеко за пределами землянки. — Выйти в поле, броситься на врага, убить троих — и умереть! Это легко! Это каждый дурак сможет! А ты попробуй выжить! Попробуй убить врага и вернуться!