Красный. Пепел - Максим Александров

— Посмотрим, — сказал Щур и отошёл.

Через час тридцать воинов выстроились на краю лагеря. Люди Евпатия — те, кто пришёл с ним из Чернигова, закалённые в боях дружинники, — стояли плечом к плечу с людьми Олега. Здесь были и те, кто сражался на стенах Рязани, и те, кого привели из лесов — вчерашние смерды и охотники, уже успевшие взять в руки оружие. Все они перемешались, стояли единым строем, и Олег, глядя на них, подумал, что это и есть его армия. Не Евпатия. Не Олега. Общая.

— Задача простая, — сказал Евпатий, прохаживаясь перед строем. — Найти человека в лесу. Это Лют. У него нет оружия, только нож. Он не будет нападать — только прятаться. Кто найдёт — награда. Кто не найдёт — будет учиться скрытности по-настоящему. Каждый принесёт зверя, добытого без оружия. Тетерева, зайца, куницу, горностая — кого угодно, лишь бы живьём или силком. Пока не принесёшь — стоишь в дозоре без смены. Это не наказание. Это учёба. Потому что если ты не можешь подкрасться к тетереву — ты не сможешь подкрасться к монголу. Вопросы?

По строю пробежал гул. Воины переглядывались. Кто-то присвистнул.

— Тетерева? — переспросил Жданко. — Да к нему подкрасться сложнее, чем к монголу!

— Вот и учись, — ответил Коловрат. — Вперёд.

Воины ушли в лес. Олег и Евпатий остались ждать. Мирослав, сидевший на бревне, покачал головой и усмехнулся.

— Тридцать на одного. А я ставлю на одного.

Интерлюдия. Лют

Лют сидел на ветке старой сосны и смотрел, как внизу проходят воины. Ветка была толстой, надёжной, и снег на ней лежал нетронутым — Лют забрался на дерево по соседнему стволу, не оставив следов. Он не просто прыгал с ветки на ветку — он проложил целый путь поверху, перебираясь с дерева на дерево там, где кроны смыкались. Внизу, на снегу, не осталось ни единой вмятины. Снег под ним был холодным, но он не чувствовал холода — привык. Он слился с деревом, стал его частью. Его серый плащ, измазанный сажей и глиной, делал его почти невидимым на фоне коры. Даже дыхание он замедлил — пар выходил тонкой, едва заметной струйкой.

Их было много — он насчитал тридцать. Все при оружии, в кольчугах, с луками. Они шли цепью, прочёсывая лес, и говорили вполголоса. Их голоса разносились по лесу, отражаясь от стволов.

Тридцать. Против одного. Князь верит в меня. Посмотрим.

Снег в лесу был глубоким и рыхлым — февральский снег, слежавшийся за долгую зиму, но ещё не превратившийся в сплошной наст. На открытых местах, куда попадало солнце, он покрылся твёрдой коркой, которая держала человека, но под деревьями оставался мягким и предательским. Каждый шаг оставлял чёткий, глубокий след. Лют знал это лучше всех. И он знал, как с этим работать.

Он спрыгнул с ветки — бесшумно, как падает снег с лапы ели, — и приземлился на участок голой земли под старым выворотнем. Никакого следа. Потом двинулся в сторону, ступая строго по корням, выступающим из-под снега, — корни были твёрдыми, и снег с них сдуло ветром. Дальше — прыжок на камень у ручья, с камня на валежину, с валежины на старый пень. Его маршрут был похож на причудливый танец. Он двигался по лесу, не касаясь снега там, где это было возможно, а там, где касался, — путал следы с изощрённостью, доступной лишь тому, кто прожил в лесу десять лет.

В одном месте он намеренно прошёлся по участку с твёрдым настом, почти не оставляя следов. В другом — наоборот, сделал глубокий, чёткий отпечаток, ведущий в сторону от его настоящего пути. В третьем — рассыпал по своим следам сухую хвою, которую набрал с нижних веток. В четвёртом — прошёл задом наперёд, чтобы следы смотрели в одну сторону, а сам он уходил в другую. Потом он сделал петлю — ушёл в сторону, вернулся по своему же следу и прыгнул на дерево, оставив под ним нетронутый снег. Тот, кто пойдёт по следу, упрётся в пустоту и решит, что преследуемый просто исчез.

Старый трюк. Дедовский. Меня ему ещё отец научил.

Он знал этот лес как свои пять пальцев. Знал каждое дерево, каждый овраг, каждый ручей. И он знал, как прятаться.

Первым он заметил Жданко. Тот шёл, тяжело дыша — видно, не привык к долгой ходьбе по глубокому снегу. Пот лил с него градом, и пар от дыхания поднимался столбом, как от запалённой лошади. Снег под ним хрустел и проваливался — Жданко был тяжёлым, и каждый его шаг оставлял глубокую яму. Лют усмехнулся про себя.

Этого я слышу за сто шагов. Дышит, как загнанный конь. И снег под ним стонет. Такого в разведку брать — только если хочешь, чтобы о тебе знали за версту.

Второй воин — молодой парень из дружины Евпатия, безусый, с длинными, как у журавля, ногами — прошёл ближе. Он озирался по сторонам, но смотрел куда-то вдаль, поверх деревьев, не замечая того, что под ногами. Его сапоги хрустели по насту, и этот хруст разносился по лесу. Лют мысленно покачал головой.

Под ноги смотри, воин. Под ноги. Тут каждый след — как подпись. А монголы читают следы не хуже меня.

Третий — снова Жданко, который, видимо, устал и решил сделать привал, — уселся на пень и достал флягу. Он пил громко, с бульканьем, вода текла по подбородку. Лют слышал каждый глоток. Потом Жданко рыгнул, вытер губы рукавом и пошёл дальше, даже не оглянувшись.

Воду пьёшь — молодец. Но тише надо. Тише. Враг услышит — и ты уже не воин. Ты уже покойник.

Четвёртый воин, проходя мимо дерева, где только что сидел Лют, вдруг остановился. Лют замер. Неужели заметил? Это был Ратмир — тот самый дружинник с перебитым носом, что пришёл в лагерь одним из последних. Он принюхался, потом сморщился и громко, с чувством, пустил ветры. Звук разнёсся по лесу, отразившись от стволов. Лют, сидевший теперь в десяти шагах, под другим деревом, с трудом удержался от смеха.

Ратмир. Хороший воин, мечом машет — дай бог каждому. Но в засаде от него будет много шума. В прямом смысле. Надо будет с ним поработать