Красный. Пепел - Максим Александров

Пятый воин прошёл совсем близко. Он был внимателен — Лют это видел. Он смотрел по сторонам, прислушивался, даже приседал, разглядывая следы на снегу. Вот он заметил что-то, нахмурился, пошёл по следу. Лют напрягся. Этот может найти. Воин дошёл до участка, где Лют специально оставил чёткий, глубокий отпечаток, — и остановился. След вёл прямо к старому пню. Воин подошёл к пню, обошёл его — и замер в недоумении. Дальше следов не было. Снег вокруг был нетронутым. Он почесал голову, огляделся, но ничего не нашёл. Потом заметил ещё один след — в стороне, ведущий в противоположную сторону. Это была ложная петля, которую Лют оставил специально. Воин пошёл по ней — и ушёл в сторону от настоящего убежища.

Лют выдохнул и мысленно похвалил себя.

Петля работает. Всегда работает. Главное — не переусердствовать. Одна петля — хитрость. Две — уже путаница. Три — ты сам в них запутаешься.

Шестой воин — один из дружинников Евпатия, коренастый, с рыжей бородой — хрустел ветками, как медведь в малиннике. Он не смотрел под ноги, не слушал лес, он просто шёл напролом, ломая всё на своём пути. Сухие ветки трещали под его сапогами, как кости. Снег под ним проваливался, и он, ругаясь, выбирался из сугробов, поднимая тучу снежной пыли. Лют слышал его за сто шагов.

Этого я за версту чую. И монголы почуют тоже. И убьют. Быстро убьют.

Седьмой воин был хитрее. Он заметил следы Люта — те самые, глубокие и чёткие, — и пошёл по ним, пригнувшись и держа меч наготове. Лют наблюдал за ним с ветки. Воин шёл осторожно, внимательно, не сводя глаз со следа. Он был хорош — Лют это признал. Он двигался почти бесшумно, использовал укрытия, не спешил. Но он шёл по ложному следу — прямо в сторону оврага, где Лют оставил ещё одну метку, ведущую в тупик. Через пять минут воин упёрся в заросли колючего кустарника, за которым следы обрывались. Он выругался вполголоса, развернулся и пошёл обратно — но теперь уже без следа, наугад.

Почти. Ещё чуть-чуть — и научится. Дай ему год — будет хорош.

Восьмой воин, проходя под деревом, на котором сидел Лют, вдруг замер и посмотрел вверх. Лют прижался к стволу, затаив дыхание. Воин долго вглядывался в крону, прищурившись от падающего снега. Его рука легла на рукоять меча. Сердце Люта забилось чаще — не от страха, а от напряжения. Но воин, поколебавшись, пошёл дальше.

Почти заметил. Почти. Надо будет запомнить этого. Он внимательный. Из него выйдет толк, если правильно натаскать. Следопыт, может быть. Или дозорный.

Девятый воин, молодой парень из ополчения, отстал от своей группы и заблудился. Лют видел, как он кружит по лесу, натыкаясь на одни и те же деревья. Парень был напуган — это чувствовалось по его движениям, по тому, как он вздрагивал от каждого звука. Лют мог бы оставить его, но вместо этого он тихо, почти неслышно, хрустнул веткой в стороне — ровно настолько, чтобы парень услышал и пошёл в правильном направлении, к основной группе. Тот вздрогнул, обернулся и, поколебавшись, двинулся на звук. Через десять минут он вышел к своим.

Нельзя, чтобы он замёрз. Это не враг. Это свой. Просто глупый ещё.

Десятый, одиннадцатый, двенадцатый… Лют считал их, запоминал, отмечал ошибки. Кто-то шумел. Кто-то смотрел только вперёд, забывая оглядываться. Кто-то оставлял следы, по которым можно было идти, как по дороге. Кто-то, наоборот, старался идти тихо, но делал это неумело — и его старания были заметны так же, как и шум.

Они все разные. Но их объединяет одно: они не умеют прятаться. Они — воины открытого боя. А я научу их быть тенями.

Лют продолжал двигаться. Он менял укрытия каждые несколько минут: с ветки на ветку, с дерева на дерево, с оврага на холм. Он путал следы, делал петли, заходил в тыл ищущим. Он проходил у них за спиной так близко, что мог бы коснуться рукой, — и они не замечали. Один раз он даже поправил ветку, которая хрустнула под ногой у дружинника, — тот обернулся, но увидел только снег и деревья. В другой раз, когда ветер дунул особенно сильно и с сосны сорвалось облако снега, Лют использовал этот момент, чтобы перебежать открытое место, — и снежная пелена скрыла его движение.

Он был везде и нигде одновременно.

Через три часа воины, уставшие и злые, собрались на поляне. Пот лил с них градом, несмотря на мороз. Пар от дыхания поднимался над поляной, как дым от костра. Они тяжело дышали, опирались на мечи, переглядывались. Их сапоги были полны снега, одежда промокла от пота, а некоторые, провалившись в сугробы, вымокли до нитки.

— Ну что? — спросил старший. — У кого-нибудь есть хоть что-то?

— Ничего, — ответил Жданко. — Как сквозь землю провалился. Я шёл по следу, а он взял и пропал. Просто пропал, и всё. Как будто его ветром сдуло.

— Я тоже по следу шёл, — сказал другой. — Дошёл до пня — и всё. Дальше снег нетронутый. Как он это делает?

— Я слышал какой-то шорох, — сказал третий. — Но когда обернулся — никого.

— Это был он, — сказал четвёртый. — Он был рядом. Я чувствовал. Вот здесь, — он показал на загривок, — мурашки бегали. Он смотрел на меня. Точно смотрел.

— Чувствовал — не значит нашёл, — вздохнул старший. — Возвращаемся. Коловрат будет недоволен.

Они побрели обратно — уставшие, злые, растерянные. Лют проводил их взглядом и улыбнулся. Он выиграл. Но он знал: это только начало. Завтра он начнёт учить их. И они научатся. Потому что те, кто не научится, — умрут.

Он спрыгнул с дерева, приземлился на мягкий снег и пошёл к лагерю — теперь уже не скрываясь. Его плащ развевался на ветру, и снег скрипел под ногами — но теперь этот скрип звучал как победный марш.

Вечером у костра собрались все свои. Евпатий сидел, задумчиво глядя в огонь. Олег — рядом, с кружкой горячего отвара в руках. Лют — чуть поодаль, как всегда, спокойный и невозмутимый, но в его светлых глазах плясали искры — то ли от костра, то ли от сдерживаемой усмешки.

— Ну что,