Красный. Пепел - Максим Александров

колотилось, но рука, сжимавшая лук, была твёрдой. Он видел, как Евпатий на правом фланге уже поднялся и ждал сигнала. Видел, как Лют и Добран держат левый фланг, готовые выстрелить при малейшем движении.

— Вперёд! — скомандовал он. — Осторожно! Лучники — прикрывать! Копейщики — проверить телеги! Раненых врагов — добить, своих — не трогать!

Они вышли из кустов — не бегом, а осторожно, держа луки наготове. Евпатий с мечом шёл первым, за ним — четверо копейщиков, чьи наконечники на ясеневых древках, были уже перепачканы снегом и глиной. Добран и Лют держали фланги, их глаза обшаривали каждый куст, каждый сугроб. Но двигаться было некому. Враги лежали в снегу, и тёмные пятна расползались вокруг них.

— Добить раненых, — приказал Олег. — Быстро. Без жестокости.

Евпатий кивнул и пошёл вдоль телег. Его меч поднимался и опускался — коротко, без замаха, прекращая мучения. Он делал это молча, с лицом, застывшим как маска.

— Пленных — освободить! — продолжал Олег. — Обыскать телеги! Всё, что можно унести, — забираем. Одежду с убитых — снять. Оружие — собрать. Кони, что уцелели, — наши. Остальное — уничтожить или спрятать.

Он подошёл к телегам. Там, привязанные друг к другу длинной верёвкой, сидели русские пленники. Десять человек. Мужчины, женщины — все грязные, измученные, в рваной одежде, с затравленными глазами. Они жались друг к другу и смотрели на Олега с тем особым выражением, какое бывает у людей, которые уже не надеялись на спасение.

— Вы свободны, — сказал Олег, перерезая путы. — Мы рязанцы. Мы вас не бросим.

Одна из женщин — немолодая, с лицом, изрезанным морщинами, — заплакала и бросилась ему в ноги.

— Спасибо, княже! Спасибо! Мы уж и не чаяли…

— Встань, — сказал Олег, поднимая её. — Не меня благодари. Моих людей. Сейчас — в лагерь. Там тепло, еда. Отогреетесь, поедите, потом расскажете, кто вы и откуда.

Работа закипела. Ополченцы, ещё не остывшие после боя, стаскивали с убитых монголов всё, что могло пригодиться: кожаные доспехи, тёплые халаты, сапоги, пояса с пряжками. Одежду, пропитанную кровью, тоже не бросали — выварят в котлах, очистят, перешьют. Обувь на вес золота — за зиму сапоги износились у многих. Оружие — сабли, ножи, луки, колчаны со стрелами — собирали в общую кучу, чтобы потом Доброга осмотрел и решил, что перековать, а что оставить.

Кузнец, тот самый, что ехал в обозе пленником, стоял над убитым монголом и стаскивал с него сапоги. Руки у него ещё дрожали — то ли от холода, то ли от пережитого, — но работал он споро, сноровисто.

— Ты чего делаешь? — окликнул его Олег.

— Сапоги, княже, — ответил кузнец, не оборачиваясь. — У меня свои прохудились. А эти — добротные. Чего добру пропадать?

— Правильно. — Олег усмехнулся. — Всё, что можешь унести, — твоё.

Несколько мужиков из отряда занялись конями. Три лошади, убитые в бою, были разделаны тут же, на месте: шкуры сняли, мясо нарубили и сложили в мешки. Работали быстро, умело — Тур, стоявший над тушей с ножом, показывал, как резать, а остальные помогали. В лагере каждый кусок мяса был на счету, а конина — это еда на несколько дней для всего поселения. Четверых уцелевших коней, что не сбежали, забрали с собой — они пойдут под седло и под вьюки.

Телеги разобрали до последней доски. Дерево было хорошее, сухое, выдержанное. Доски пойдут на новые землянки, оси — на рычаги для камнемётов, колёса — на вороты и лебёдки. Даже гвозди и скобы повыдёргивали — Доброга потом перекуёт.

А трупы врагов и конские останки, которые не пошли в дело, стащили к незамерзающему, болоту и затолкали под лёд. Чёрная вода сомкнулась над ними без всплеска. Лют лично проверил — ни следа. Через день-два всё замёрзнет снова, и уже никто не скажет, что здесь произошло.

— Будто и не было ничего, — сказал он, вытирая руки о снег.

— Вот и хорошо, — кивнул Олег. — Пусть ищут свой обоз и гадают: то ли на духов лесных напоролись, то ли охрана сама сбежала, прихватив добро. Страх перед невидимым — вот наше оружие.

Они уходили быстро. Лют и Добран показали, как путать следы — делать петли, уходить в сторону, возвращаться по собственному следу, а потом сворачивать в ручей, где вода скрывала отпечатки. Позади разбрасывали «чеснок» — железные колючки, которые калечили коней. Олег знал, что монголы могут выслать погоню, и хотел сделать эту погоню невозможной.

До скрытого лагеря в ельнике добрались через час. Кони, отдохнувшие под густыми лапами, были готовы. Их накормили вражеским овсом, захваченным в обозе, и нарубленным ивняком. На них навьючили добычу — мешки зерна, оружие, ткани, два бочонка соли, мотки верёвок, запас железа в крицах, кожаные доспехи, сапоги, конские шкуры, мясо, дерево от разобранных телег. Пленных посадили на захваченных монгольских коней — спутанных, но послушных, уже привыкших к новым хозяевам.

— В лагерь, — скомандовал Олег. — Быстро, но без спешки. Лют — впереди. Добран — замыкает. Все — смотреть по сторонам. Если заметите погоню — сразу сигнал. Уходим тихо, как тени.

В лагерь вернулись к вечеру. Дозорные заметили их издалека и подняли тревогу, но тут же узнали своих — серые фигуры на лыжах, вывернутые тулупы, лица, перемазанные сажей. Толпа собралась у ворот — женщины, дети, старики, все, кто оставался в лагере. Они смотрели на отряд, на захваченных коней, на освобождённых пленных, и в их глазах Олег видел то, ради чего всё это было. Надежду. Чистую, незамутнённую надежду.

— Получилось, — сказал он, спешиваясь. — Мы ударили. Мы победили. Потерь нет. Все пятнадцать вернулись. И мы привели новых людей.

Толпа взорвалась криками. Женщины плакали, обнимая вернувшихся мужей и братьев. Дети прыгали от радости. Старики крестились и шептали молитвы. Ульяна бросилась к освобождённым женщинам, и вскоре те уже сидели у костра, закутанные в тёплые плащи, и жадно ели похлёбку из общего котла. Еремей, старый тиун, уже подсчитывал добычу — зерно, соль, ткани, оружие, кожаные доспехи, сапоги, конские шкуры, мясо, дерево от разобранных телег. Его пальцы, сухие и узловатые, ловко перебирали мешки, а губы шевелились, беззвучно считая. Рядом с ним Вячко, его ученик, старательно выводил палочки на бересте — учился хозяйствовать. Доброга осматривал захваченные монгольские сабли