Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

Сотворения мира: «Да будет снег!» – но долго любоваться красотами природы не дозволяют, а сразу – в коридор. Руки заводят за спину, требуется стоять, уткнувшись в стену лицом, причём не поднимая головы. У каждого из троих свой опекун, то есть следователь… Ждали членов психиатрической комиссии, и соседи тихо переговаривались друг с другом. Высокий дылда с ярко выраженным лицом дебила говорит второму – маленького роста буряту в замызганной джинсовке:

– Я в спецшколе учился, так что признают…

– А я уже здесь был однажды, мента при задержании через себя перепустил, тот «дыней» в бетон воткнулся…

– Плохо.

– Да, чего уж хорошего…

– Разговорчики! – вмешивается охрана.

По коридору бочком проходят члены комиссии, и среди следователей начинается лёгкая перепалка, кому идти первым. Хельга не выдерживает натиска двух других, и Андрей оказывается последним, впрочем, члены ненадолго задерживают дебильного дылду и «джинсового самбиста». Заводят… За столом – трое: молодой человек, девушка и седовласый мужчина – все в белых халатах, все – врачи, насколько было понятно.

– Фамилия, имя, отчество.

– Ветлиций.

– Кем работали, где?

– Школьным учителем.

– Занимались литературной деятельностью?

– Да.

– Кого из красноярских фантастов можете назвать?

Андрей навскидку называет троих. Чувствуется, что у членов комиссии больше вопросов нет, и, словно исполняя неприятную, но вынужденную обязанность, психиатр спрашивает:

– А как вы объясните то, что совершили?

Скорее всего, старому и опытному врачу давно понятно, что перед ним вовсе не тот человек, за которого его выдают…

– Такое делал совсем другой человек.

Мужчина кивает головой, и аудиенция на этом заканчивается. Ветлицкого опять выводят в коридор, и он ждёт, когда Хельга Степановна заберёт документы.

Потом вновь заснеженная окраина, железная будка на чёрных резиновых колёсах, в ней решётки, тусклая лампочка под крышей, лязг жестяной двери и дорога «домой», в сырой подвал затхлого изолятора.

«Мышиная возня»

Городская комиссия сумасшедшим Ветлицкого не признала… но милиция уже сделала свой выбор, и руками Хельги пытается не то шить, не то штопать «тришкин кафтан обвинения». Пока Андрея «тусовали» из камеры в камеру, она моталась по городам и весям. Не поленилась побывать у родных подследственного, до этого туда уже наведывался оперативник, довёл тётю Лену едва ли не до инфаркта и потом жаловался в отделе, что упрямая старуха чуть его не покалечила. У опера, говорят, даже нервный тик появился. Хельга же приехала в город, где прошло детство Ветлицкого и в который позднее отправят его, только не домой, а в «магинскую» тюрьму, к тёте сразу нашла подход, заявив, что не верит в дело, которое сама же и вела. Только мало она получила «нужной информации»: что рос с малолетства без матери, что изредка проведывал родных, привозя гостинцы и делясь деньгами, не бог весть с какой шикарной учительской зарплаты – всё это не героизм, но и не повод для объяснения преступления, которое Хельге так не терпелось поскорее задокументировать. Потом она поехала в посёлок, где Ветлицкий жил и учительствовал, и там, опять же, всем говорила, что не верит в виновность Андрея Андреевича, ещё раз обыск устроила в школе. Перерыла таблицы, карты. Оперативники, которые ей помогали, зачем-то заглядывали за классную доску в географическом кабинете, за батареи отопления, дома перелопатили заново всю библиотеку, вроде бы документы искали какие-то, словно это был торговый агент или директор прогоревшего банка…

Этак они искали, а Ветлицкий сидел в изоляторе уже почти месяц. На допросы больше не вызывали, изредка, вечерком, в следственный «боксик» спускалась следовательница побеседовать по душам. В литературе она не разбиралась, психоанализом не владела, поэтому сказала Андрею, что хочет привлечь психолога из университета, чтобы заполучить заключение всё о той же его последней книжке прозы. Хельге нравилось при этом изображать из себя непорочную деву, хотя она была тоньше, тактичней и вообще человечней в некоторой степени других женщин на следствии. Однажды, во время одной из бесед, конечно, без адвоката и протокола, заикнулась, словно бы оговорилась:

– Вы думаете, что все о вас забыли, а я бы так не сказала. Недавно ваша председательница Союза писателей статью в газете напечатала, защищая коллегу, правда, с вашей фотографией. Конечно, это удар по следствию, а с другой стороны, теперь даже те, кто к нам не обращался, и те пришли с указанием на вас. – Андрей растерялся и обрадовался одновременно: выходит, не забыли ещё товарищи, а насчёт того, что приходят потерпевшие – тоже принял за чистую монету, не зная, чему больше верить, кого больше бояться. Жена потом рассказывала:

– Прихожу в отдел как раз после выхода куваевской статьи. Хельга бегает из кабинета в кабинет со свежим номером «Шанса», а за ней тот самый оперативник, который у нас обыск делал и потом всё выпытывал, а не изменяла ли я тебе, кричал даже. Отдел гудит, как растревоженный улей. Хельга встретила Мирру Нестеровну и говорит ей: «Хорошо же вы нам помогли, теперь мы всех пострадавших, которые ранее к нам не обращались, соберём благодаря той фотографии, что вы опубликовали…» – Мирра чуть не в слёзы, но постепенно выяснилось, что следовательница, как всегда, врала.

И всё-таки Андрей был порядком расстроен. Контингент в изоляторе менялся, но почти каждый из вновь прибывающих в камеру лез с расспросами. К тому же опера, отстранённые от дела и лишённые возможности попутно производить дознание о золоте Ивана Збруева, грозились расправиться с добытчиками, если утаили, заодно крови Андрею там попортили много. Наконец Ветлицкий не выдерживал и рассказывал очередному зэку историю, заставившую броситься его на ножницы. После этого всё вставало на свои места. То, что Андрей пострадал от оперов, в глазах сокамерников имело немаловажное значение, таких людей, если они придерживались неписаных тюремных правил, уважали. Оперативники это понимали, и поэтому круг тех, кто мог бы «прессовать» простака, сужался до самой отпетой «красноты», как выразился адвокат, сам немало проработавший во всей этой системе и дослужившийся до подполковника. Так что выбор у оперативников был скуден, хотя многого Андрей ещё не знал, но возможности узнать кое-что вскоре были предоставлены, и с лихвой.

Новый сосед на ИВС

Как-то под вечер, но ещё до проверки, Ветлицкого перебросили в самый угол коридора городского изолятора. В небольшой камере, достаточно светлой и тёплой, на нарах сидел только один лет этак тридцати парень. До пояса голый, крепкого телосложения, он был разрисован наколками, как иконостас, впрочем, и нечисти на нём тоже хватало самой разнообразной. Несмотря на мощный торс, лицо у парня-аскета, измождённое, тяжёлый взгляд затравленного и вместе с тем не покорившегося