Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

безотчётно твердить слова обращения ко Всевышнему. Ты вроде бы сомневаешься, но сила, с которой тебя влечёт повторять молитву, сильнее той, что была посеяна ещё в детстве, а плоды, выходит, пожинал всю жизнь. Теперь же, как последняя надежда на это заветное заклинание, этот вой, этот плач, надоедливый для чужого уха, поэтому нужно таиться, и ты затихаешь, становишься маленьким, незаметным, но всё-таки, сидя на нарах, невольно раскачиваешься в такт словам…

– Эй ты, почему раскачиваешься?! – следует оклик надзирателя. Он смотрит на тебя в упор через круглое отверстие в железной двери, так называемую «пику».

– Я? Просто, – ничтоже сумняшеся бормочешь ты и вдруг понимаешь, что отвечаешь тихо и неубедительно. – Просто очень больно, – тут же уточняешь скороговоркой, и охранник удовлетворяется, наверное, думая, что здесь всё в порядке: хорошо, что узнику больно, хорошо, что молчит, хорошо, что ответил прямо, а ведь мог бы… Самое страшное и непозволительное в этих стенах – быть непонятым, даже в мелочах, тем паче по-крупному. Например, как это быть арестованным – и вдруг невиновным? Виновность, попавшего в эту яму, считается аксиомой. Обычному гражданину ещё с незапамятных времён внушалось, если кого «замели», значит, так надо. Кому, для чего – неважно, если на всё обращать внимание, можешь с ума сойти. Известие о том, что кому-то плохо, воспринимается большинством обывателей вполне терпимо, это как исповедовать на смертном одре малознакомого человека, но случается и другое – избавление приходит от тех, на кого почти не надеялся, вот тогда-то и осознаёшь, что не зря обращался к Богу, бесконечно твердя молитву, и точил, точил каплями её слов камень чужой бессердечности. «Иже еси на небесах…»

Этот город был населён обывателями, которые в своё время познали холод и голод, карточную систему и блат, рождение и смерть близких, склоки и психоз демонстраций, ленивую скуку осенних вечеров и бодрящую радость первой пороши. Были у него и свои паханы: партийные и криминальные лидеры, и если первые, дрянно царствуя, всё-таки доживали унылые дни в относительном благополучии, то вторые, по обыкновению, погибали в кровавых разборках, ужасающих по своему несоответствию с теми задачами, для решения которых приходит в сей мир человек. Не было в городе лишь своего изгоя, знакомством с которым тайно или явно гордились бы все и город просто изнемогал, исторгая из своих недр то средней руки писателя, то ремесленника-учёного, а то разухабистого артиста, но все они мало отвечали амбициям простых смертных, отсюда и комплекс неполноценности, столь характерный для жителей сереньких микрополисов, а значит, и муки скрипучей неудовлетворённости…

«Майор» спрыгнул на цементный пол с верхних нар, а точнее, «шконки», довольно неловко. Так сбрасывают с плеча надоедливую вязанку тяжёлых дров, сравнение, вполне соответствующее фигуре бывшего эмвэдэшника, хотя когда-то это был ладно скроенный человек, там, на воле, вполне возможно, даже нравившийся женщинам, теперь же заметно подрастерявший свой внешний лоск и тем ни менее старавшийся всё ещё как-то держаться, но Ветлицкий отметил и стук, с которым сокамерник приземлился внизу, и невольную гримасу его лица, и даже ту атмосферу сырости и неуюта, которая моментально сгустилась в тюремной «хате» после столь незначительного события, а Майор медленно разогнулся, сунул ноги в дырявые шлёпки и покандылял на оправку. По камере заструился тошнотворный запах человеческих испражнений.

– Что за извращенец там окопался? – сразу отпустил реплику один из дежурных шутников. – Фу, какой «аромат»!

Подпевала, а таковые всегда находятся, угодливо подхватил:

– Кому же ещё быть, как не Майору?

– Сука, жрёт за троих, а потом беспредельничает. Надо бы ему ограничить рацион хавки.

Внимание от Майора всех отвлёк ещё незнакомый Ветлицкому шум…

– Баланда, баланда, – зашелестело по нарам. Удивляло то, как арестанты, которые начисто отрезаны от внешнего мира, привыкают распознавать самые различные звуки, доносящиеся извне: будь то обход медичек, появление библиотекаря в сопровождении заключённого из обслуги с деревянным ящиком книг, девушки из спецчасти или это людей на этап вызывают, в баню ли нужно готовиться, на прогулку, а то и к очередному «шмону», шум же, сопутствующий раздаче еды, – и вовсе простое дело, хотя за время сидения за решёткой Андрей так и не смог усвоить многого из того, что положено знать простому зэку. Однажды, во временной паузе между раздачей первого и второго блюда, заслышав лязг открываемой снаружи дверцы кормушки, он бросился со своей пластмассовой «шлёмкой» к окошечку, но снаружи чья-то рука брезгливо отбросила чашку на пол. Это оказался один из тюремных писарей с очередной бумагой, не помнится, кого это касалось, но если ещё говорить о казусах, происходивших с новичком у кормушки, то, будучи в транзитной камере красногорской тюрьмы, где контингент «хаты» постоянно менялся и у тюремной обслуги не было ни времени, ни желания затруднять себя соблюдением очерёдности дежурства, просто открывалось железное окошечко во входной двери, и у первого сунувшегося к нему заключённого спрашивали:

– Как фамилия?

Ha сей раз таким простофилей оказался Ветлицкий. Назвался и услышал брошенное, как бы в насмешку за излишнею прыть:

– Ты и будешь дежурным, записываю!

Вообще надзиратели любят «подкалывать» узников. Так, первое время, выходя в коридор на утренню поверку (в красногорской тюрьме положено раздеваться до пояса и выстраиваться на проверке лицом к охране, во всех же остальных случаях поворачиваться спиной), Андрей, случалось, путался, и когда по привычке поворачивался к стене, то проверяющий миролюбиво шутил:

– Сегодня расстреливать не будем.

Впрочем, до путешествия в краевой центр, на так называемый «криминал» было ещё далеко, а пока… справивший нужду Майор вышел из-за ширмы и осмотрелся, выбирая для себя жертву, чтобы в очередной раз излить на неё порцию словесного поноса, и поскольку Ветлицкий был в камере новичком, то его-то он и выбрал объектом своего майорского беспредела. О чём в то утро пытался поведать своему собеседнику этот жёлчный и, в сущности, глубоко несчастный человек, Ветлицкий не помнил, меньше всего Андрей прислушивался к его рассказам о прежней жизни: о том, как любим был женщинами, как удачно складывалась карьера… только у Ветлицкого от дум голова раскалывалась, чтобы ещё вникать в майорские бредни…

Первое знакомство

Внешний вид камеры, куда втолкнули Ледогора и Ветлицкого, производил удручающее впечатление. Наверное, это оттого, что Андрей не видел других подобных помещений.

Узкий длинный… пенал со сводчатым потолком, таким высоким, что даже со второго яруса нар не достать рукой до потолка, справа, вдоль стен, четыре спаренных спальных места, здесь их называют «шконками», слева – три, из толстых, трёхдюймовых досок ещё с царских времён, закреплённых на железных стойках, ближе к выходу – бетонная раковина