Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

«В других камерах „петухи“ живут под нарами, а у нас Петровна на отдельной шконке», потому что стирает для первой «семейки», и «Водяной», несколько чудаковатый парень, который следил за «алёнкой», частенько мыл полы, хотя наводить чистоту в камере «западло» не считалось, и на ИВС первым делом, что Андрей отметил, когда в камере там появился Серёга Котов, это то, что он тотчас помыл пол, Игорь тоже всегда подтирал за собой в городском изоляторе. Правда, в тюрьме за них это делали другие, чаще Водяной либо Петровна. Про этого Петровну я немного слышал и раньше от Цыгана и Серёги, в разговорах они частенько позволяли отпускать беззлобные шуточки в адрес «обиженного», а теперь я увидел его. Парень как парень, ну, стирает, массаж делает тем, кто попросит, а вот ест из отдельной миски, кипятильник у него тоже свой и кружка – всё в углу на полу. Когда нет спичек, братва пользуется его кипятильником – всё как бы в порядке вещей, а вот дотрагиваться до него – «заминёхаешься». Родители Петровне передачу передали в камеру, так все продукты у него забрали, выделив владельцу лишь малую часть. Когда в Красногорске, «на криминале», Ветлицкий рассказал о таком одному из блюстителей тюремных законов, московскому киллеру, тоже проходившему судебно-психиатрическую экспертизу, тот сделал круглые глаза:

– Что-о-о, у педераста еду отбирали? Да что там у вас за «хата»?

Андрей стушевался и замял разговор. Как-то Петровна засобирался в камеру, специально выделенную для таких, и, когда Игорь спросил его:

– Ты что, рапорт подал, уходить от нас хочешь?

«Обиженный» наклонил голову:

– Там у меня земляк.

Вскоре его увели, а стиркой занялся Водяной.

Не спать…

Впрочем, идиллия первых знакомств и узнаваний скоро кончилась. «Тихий час» в тюрьме, как и везде, приходится на послеобеденное время, когда могут «выдернуть» из камеры разве что на этап, в больничку, но это касается единиц, все остальные, кому хватало места, придрёмывали, а кому не хватало, те либо играли в нарды, либо в шахматы, либо гадали на домино или его же костяшками играли в различные «карточные» игры – премудрость, которую Ветлицкий так и не освоил. Постоянное ожидание чего-то нехорошего, подстерегающего на каждом шагу, заставляло ко всем азартным играм относиться настороженно, ко всему новому – с предубеждением.

Воспользоваться послеобеденной передышкой Андрею не пришлось, то с одним поговорил, то с другим, позднее ему стало понятно, что это был хитрый ход, чтобы ни в коем случае не давать передохнуть, там подоспело время ужина, потом вечерней проверки, где по именам не выкликали, просто обитатели камеры выстраивались в две шеренги, и дежурный докладывал, сколько человек присутствует. Всех пересчитали, приняли письменные заявления на предмет того, кому что нужно и… до утра, времени целых двенадцать часов. Вот почти все двенадцать и продолжались мытарства несговорчивого новичка.

Сразу после проверки Ледогор приступил со своими «железными» доводами, что если Ветлицкий напишет «явку», то Иванович успокоится, а иначе – перекроет им все каналы, по которым в «хату» заходит чай, курево, кроме того, лишит магнитофона. Везде ли есть такая роскошь, но под музыкалку очень легко беседовать так, чтобы другие не слышали, кроме того, в камерах магинской тюрьмы не было проводного радио, изредка приносили газеты и могли за какие-то заслуги на недельку-другую разрешить смотреть телевизор. Стоит предположить, таковой находился и в этой «хате», потому что все, кто уговаривали Андрея не ломаться, а написать «чистосердечное признание», утверждали, после этого Ледогору разрешат съездить в город, он напишет с ИВС своей жене. Тогда у нас будет чай, курево и телевизор.

– Я не знаю, чего ты делал, чего не делал, – сказал ему кто-то из приблатнённых, – хочу жить по-человечески, «чифирить», курить и смотреть ящик. – Магнитофон глушил слова всех опекунов и «доброжелателей», но Ветлицкий твёрдо стоял на своём, один раз уже поплатившись за то, что расслабился, когда его «уговаривали» оперативники. Эти же, меняя друг дружку, так и не позволили прикемарить, и странное дело, когда на ИВС можно было спать сколько хочешь, сна не было ни в одном глазу, теперь же голова падала, почти терялось сознание… Однажды из коридора дежурный заметил в глазок, возможно, его привлекла чересчур громкая музыка магнитофона, но «кормушка» открылась, и раздался повелительный окрик:

– Вы чего там вскружили этого?!

«Этого» – значит, Ветлицкого.

– Всё в порядке, командир.

– Я вижу.

– Да кому он нужен, – отодвинулись в сторону Кислый и Мразь.

– Ну, то-то же, и магнитофон вырубайте, отбой!

– Мы тихонечко, только самую малость, – подскочил к двери Пьяный и, обернувшись, махнул рукой: – Сделайте тише звук!

Громкость убавили, кормушка захлопнулась, и всё началось сначала…

Так прошла ещё одна ночь, в течение которой Андрей успел достаточно получить тычков по спине и голове. Спасало ещё то, что на животе у прессуемого розовели только что затянувшиеся швы после удара ножницами и операции. Под дых не били, зато обозлённый Ледогор однажды не рассчитал точность удара и заехал Ветлицкому своим тяжёлым кулаком прямо в глаз. Боль была вполне терпимой, но синяк появился.

– Заметно, заметно, – забегали вокруг «шестёрки». – Ну, что теперь будет от Ивановича?

Видимо, оставлять следы на физиономии Ветлицкого, как, впрочем, и на теле, было запрещено. После стало понятно, почему – тот ещё не прошёл медосмотр.

– Иди, извёсткой затри, – посоветовал кто-то.

– Да что извёсткой, зубной пастой надо, – огрызнулся Ледогор. – У тебя есть паста?

– Он морду-то нарочно подвернул под твой удар, я заметил, – не то шутя, не то на полном серьёзе подсуетился Кислый.

Ледогор только ухмыльнулся… Голова у Андрея гудела, что он делал, чем мазался – соображал слабо, но синяк, как его ни замазывай, всё-таки просматривался.

Перед построением пострадавшего затолкали во второй ряд, за спину высокого парня, все его звали Прапором. Ветлицкий сначала думал, что это просто взятая с ветру «кликуха», но оказалось, что на воле он действительно служил в чине прапорщика в какой-то вневедомственной охране. Про себя сказал коротко, кажется, Майору:

– Раз провернули дело – понравилось, а во второй – залетели, хотя там и садить-то было не за что, больше языками трепались где не надо. Ничего, вот все говорят «красные», а я давно уже «красный». В зоне на вышку охранником попрошусь! – «Шестёрки» Прапора не любили и заставляли его прислуживать им, накрывать на стол, подавать еду. Пока у них были продукты, которые Прапор получил в передаче, он ел в «первой семейке», а когда продукты кончились, его живо от стола отвадили, и свою чашку баланды он уже пристраивал на