Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

мне сто лет этого знать не нужно, своя «дыня» пухнет от забот, ещё о тебе думай. Пока сидим в карцере, а если ты всего-то об одном деле напишешь, завтра ж пойдём в другую, хорошую, «хату», где тебя пальцем никто не тронет, место дадут и пайку – само собой…

Часа два мы этак препирались.

– Пойми, – продолжал Ледогор, – ты спрашиваешь, для чего «шняга» вся затевается? Очень просто ответить – ты у оперов вскрывался, их в прокуратуру таскают, чего тут таить, сам, понимаешь, немаленький. Ну, вот наш Иванович, «кум», он на себя такую ответственность брать не хочет, а ты напишешь… и порядок. Выйдет нечто навроде ручательства, он твою бумагу у себя оставит для перестраховки…

«Проснувшийся» Цыган посмотрел на Андрея с неприязнью:

– Всё слушаешь, Ледогор, этого писателя. Он тебе уже всю биографию, наверное, рассказал и про то, как с операми вязался?

Последние слова Андрея обидели.

– Я-то как раз друзей не подвожу, сокамерников не закладывал, а вот вы против воровского хода идёте.

Тут Ледогора заело, видать, ему наступили на больное место. Действительно, то, чем занимались они, пытаясь раскрутить Ветлицкого, среди зэков не поощрялось. В колонии за такое дело отрывали голову, это даже Андрей знал. Взбеленившегося Ваську, как пружиной подбросило, и он ударил законника уголовных понятий по голове. На минуту потеряв сознание, Ветлицкий пришёл в себя от того, когда понял, что на голову ему льют холодную воду, а тряпка, которую Ледогор прикладывал к виску, была окровавленной. Неловкий «прессовщик» струсил. Человек по натуре незлой, он тем не менее отчаянно боялся тюремного оперативника, того самого Ивановича, который заправлял здесь на одном из продолов тюрьмы.

– Что же делать? – смотрел он на приличную ссадину. – Ты мочи её холодной водой. Сам виноват, обвинитель, да я «сукой» никогда не был.

– Я не обвиняю, – смиренно возразил Ветлицкий, – просто делать то, что вы заставляете меня подписывать, я не делал.

– Мы тебя?! – опять взвился Ледогор. – Да ты сам нас об этом попросишь, чтобы мы походатайствовали. Разве не так?

– Да ничего мне не надо.

– Видишь, ты опять за своё, а сукровица-то бежит, – говорил он, разглядывая ранку на голове. – Иванович будет ругаться. Что же мы ему скажем?

Ледогор опять послал пострадавшего к водопроводному крану, заставляя омывать ссадину.

– Пусть на парикмахера сопрёт, – посоветовал Цыган, – тот, мол, его машинкой поранил, когда подстригал.

– Точно, скажешь Ивановичу, что поранился у цирюльника.

Вскоре зашумели в коридоре лифты – баландёры стали развозить завтрак, и дежурный увёл из карцера Цыгана. Уходя, тот зло посмотрел на бывшего соседа по ИВС, словно тот в чём-то обманул Генку, а вскоре забрали и остальных.

Заминка на самом интересном месте

Трое против одного

Молодые опера, все планы по разработке Ветлицкого не только как уголовника, бившего женщин, но и как человека подозреваемого, что на след золота Ивана они со Старцевым всё-таки вышли, были отстранены от дела на самом интересном месте. Да и кто бы мог полагать, что этот психопат Ветлицкий загонит себе ножницы в живот. Оставалось одно:

– Слушай, Иванович. – Семён подмигнул своему напарнику Евгению и слегка покачал телефонной трубкой. – Мы тебе чего звоним. Прокуратура нас не только от дела, на которое мы имели виды, отстранила, но ещё и на нас «делюгу» завела.

– Молодцы, нечего сказать. – На другом конце телефонного провода «магинский дубак» Фёдор Иванович Коняев поморщился, он носом чуял, что путешественники по «чоновским тропам» не только шли по местам боевой славы писателя Гайдара, всё-таки поверил тем фактам, которые изложил в своей статье Герман Старцев, и хотя он заикался об «Ивановом золоте» довольно абстрактно, но чутья у Коняева ещё хватало. – Молодцы, – повторил оперативник на третьем коридоре Магинской тюрьмы. – И недели с фигурантом не проработали, как уже загнали пацана на ножницы.

– Да кто знал, что он такой номер выкинет?

– А замять-то этот казус никак нельзя, чтобы вас опять к нему прикрепили?

– Теперь не замнёшь, нас от дела убрали.

– Раньше надо было думать и версию с золотишком разрабатывать, если не в первую очередь, то параллельно, параллельно…

– Вот и доразрабатывались. Весь отдел на уши поставили, да что отдел, городская прокуратура наехала. Сам Дорош нас под колпак засадил.

– Прессовать надо было осторожней, умеючи. Перед вами не просто уголовник, а интеллигент с улицы, нежный, как куриная грудка. Дознание вести мягче, а самим…

– Да кто его трогал, я по морде пару раз двинул, а Женька и вообще из себя сострадальца строил.

– Ладно, раз Ветла нашим «гостем» на «продоле» оказался, вы к нему подход только через меня будете иметь, и то косвенно, значит, по-другому надо работать, потому что нашему контингенту хотя бы, дай бог, из него подтверждение тех «явок», какие он прежде написал и которые у вас прокуратура изъяла, выжать. Про золотишко-то им не поручишь. Через день вся «кича» знать будет, что Иванович, мол, старательским делом заинтересовался. Не хватало ещё мне на краевую инспекцию нарваться.

– Всё правильно, Фёдор Иванович, мы же понимаем. У Ветлицкого и следователя сменили, так что ходим, как по лезвию ножа. На ИВС тоже пока капитан-афганец, временно исполняющий. С ним каши не сваришь, боится шаг влево – шаг вправо сделать, а лишний шум и нам ни к чему.

После такого телефонного разговора разработка дела с участием Ветлицкого повисла в воздухе, а до Германа Старцева руки у Коняева не дотягивались. Того и гляди, что опять в газетную статью угодишь, а Фёдору Ивановичу и без прессы головной боли хватало.

«Тёмные силы нас злобно гнетут»

Этот город, скучающий и ленивый, не имел ни своей истории, ни своих героев, ни даже характерной для таких населённых пунктов своей архитектуры. Правда, названия улиц он изредка менял, да ещё окрас прокопчённых садов и парков, соответственно временам года… Вот, пожалуй, и всё, хотя нет, с некоторых пор, как прыщи на нечистой коже, то и дело на его лице вздувались и тут же лопались многочисленные учреждения, конторы и банки, извергая в окружающий мир миазмы суетности и страха.

Молишься, и молитва твоя искренна, как никогда, потому что сейчас она адресуется только Богу. Безнадёжность пронизывает тебя настолько, что делает это обращение абсолютно простым и чистым, без оттенка лукавства, хотя молитва – это всегда надежда, что обстоятельства переменятся, тем более сейчас ты находишься в бесконечном, всепоглощающем вакууме зла и чьей-то железной воли, которую невозможно не то что преодолеть, но даже понять – кому это нужно… тогда и приходит желание