Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

с подведённой холодной водой водопровода, так называемая «чистюля», рядом унитаз на небольшом возвышении, вмонтированный прямо в бетонный пол – «алёнка», более усовершенствованная «параша», такую не нужно выносить, а рядом ведро для сора – «светланка», или «сахарница» – это уж кому как понравится, так и называет. На проверке же охранник просто говорит дежурному по камере:

– Сор выносим!

Стараясь обустроить быт, обитатели камеры застлали пол двумя байковыми старыми одеялами, а зарешеченное окно прикрыли рамой, обтянутой целлофановой плёнкой, которую перед каждой проверкой необходимо было снимать, скорее всего, для того, чтобы администрация могла убедиться, что трижды зарешеченное окно никто не старается повредить. Впрочем, окно это выходило во внутренний двор, и убежать даже без наличия «железа» в раме, всё равно невозможно, однако таковы здесь порядки.

– А вот и мы, – бодреньким голосом сказал Ледогор, – знакомьтесь.

Все, кто не спал, стали протягивать руки: «Женька, Юрка, Андрей…»

– Женька, – передразнил Ледогор долговязого, нескладного парня по кличке Мразь, – пятнадцать лет сроку, из них пять – «крытой». Хочешь, приговор покажу?

Новичок решительно отказался от подобного предложения, выходит, старшему не понравился миролюбивый тон знакомств, по замыслу тех, кто планировал заставить Ветлицкого бояться тюрьмы, не входило такое братание.

– Сестру друга своего изнасиловал и убил… на приходе! Слышь, Мразь, расскажи, как ты её убивал, задушил, подлюга?! А то – Жень-кя… – передразнил ночной знакомый долговязого и продолжил: – А это Саня, у него тоже восемнадцать в приговоре, и у Кислого, и у Хари… – все тут ханыги…

Пока Ледогор так кривлялся, к Андрею подошёл парень, одетый получше и почище других, чувствовался в нём интеллигент…

– Будем знакомы – Юрий.

– Андрей.

– Здесь твоё место, – показал на вторую полку в середине слева Ледогор. – Располагайся. Да не пыжься, всё равно всех сразу не запомнишь, постепенно входи в курс дела. Эй, Майор, покажи новенькому «хату», познакомь с нашими порядками.

Майор, конечно, не из отдела «борьбы с личностью», а тот заключённый, с которого Ветлицкий, считай, начал своё грустное повествование, чем-то походил на татарина или бурята, но речь его была правильной, лысеющий мужчина, подошёл прихрамывая:

– Сижу долго, без движения, вот ноги и стали отказывать, – пожаловался новоявленный «Вергилий» и стал объяснять, какой порядок существует в камере. – В шахматишки играешь? – спросил он под конец.

– Играю, но сейчас не хочется.

Ветлицкому не понравилась манера этого Майора разговаривать, почти вплотную подсовывая своё лицо к лицу собеседника. В это время из коридора вроде бы как фамилию Андрея кто-то выкрикнул, и вчера – тоже, когда он сидел в «камере смертников»… «Может, по ошибке не туда засунули, – мелькнула мыслишка, а теперь ищут?» – «Сиди тихо, – сказал тогда Ледогор, – а то вообще в зверинец попадёшь, там карцера настоящие – воды по колено и весь день на ногах. Благодари Ивановича, что к себе забрал, а то узнал бы, как бабёнок бить…»

После такого внушения желание откликаться у Ветлицкого пропало. Кому надо – найдут. Андрей присел на нижнюю «шконку», рядом с Юрием, в отличие от первого Юрки, наркомана и вообще личности пренеприятнейшей, потом не раз приходилось убеждаться, что оснований не доверять своему чутью нет, да и «погоняло», то есть прозвище, у этого было Кислый, а того, интеллигентного, тоже не называли по имени, а навеличивали Москвичом.

Только Ветлицкий с ним разговорился, как Ледогор не поленился встать со своей постели и, проходя мимо, вроде бы невзначай, задел соседа плечом, кивнув при этом, Москвич встал и прошёл за ним. О чём беседовали, не знаю, но больше Юрий ко мне не подходил. Он изредка посматривал в сторону Андрея и в глазах его, как это принято говорить в таких случаях, где-то глубоко-глубоко таилась не то грусть, не то обида. Видно было, что ему хочется излить душу, но по какой-то непонятной причине такое было запрещено, и вообще Ледогор всячески побуждал камеру к тому, чтобы её обитатели, хотя бы словесно, угнетали рыжего парня. Стоило тому забраться на свою «шконку», как Ледогор из своего угла начинал:

– Что, полез? Баиньки захотел?

– Захотел! – огрызался Москвич. Удивляло, что тот не очень-то боится задиру, но старшой не спускал:

– Устал, поди, нюня?

Кто-нибудь, чаще Андрей, невысокого роста крепыш с пушком на голове, чем-то напоминающий совёнка, по кличке Пьяный, поддерживал Ледогора и минут пять они его склоняли вдвоём, потом всё стихало или разговор переходил на других: чаще на Кислого – наркомана, либо на Женьку – Мразь. Эти тоже частенько служили объектами для насмешек, правда, не столь злых.

– Расскажи-ка нам, Мразь, про свою «делюгу».

Тот, ничуть не смущаясь, начинал азартно расписывать происшедшее:

– Зашёл я к другу, а того нет дома, одна, бабка и эта, сестра. «Давай, – говорю девчонке, – проводи». Та и согласилась. По пути зашли в пустой дом, там я её на полу разложил, правда, брыкаться стала, даже куснула разок, меня такое обращение взбеленило, пришлось кокнуть. – Рассказывая, Женька гримасничал, извивался, угрызения совести его явно не мучали. Окружающие воспринимали всё это спокойно, наверное, уже ни единожды слышали подобное повествование, а возможно, считали за неотъемлимую часть спектакля, разыгрываемого ради нового человека. То, что задача в этой «хате» у всех общая, заставить Ветлицкого подтвердить написанное под диктовку городских оперов ранее, было ясно, вот лишь относились к ней по-разному, вернее, кроме Ледогора, Мрази, Кислого и Пьяного, никому до новичка дела не было, а некоторые, наблюдая за тем, как изощряются, добиваясь своего, доводя дело до избиения, подходили и втихаря извинялись: «Прости, Андрей, сам видишь, что здесь я тебе не помощник», – и отходили, пряча глаза, а один из них, Иванов Серёга, пока Ветлицкого били, сидя на своей шконке незаметно чинил его шапку, которая к тому времени изрядно поизносилась и стала расползаться прямо по живому. Он и после жалел изгоя, разливая общий чай, никогда не обходя его кружки, если Ветлицкий спал, а наступало время раздачи хлеба, то всегда откладывал «хозяйские» полбуханки «с галстуком», то есть с довеском, в его, висевшую на стене, рядом с такими же, целлофановую торбочку.

Жили в той камере и два земляка Андрея, один – Сашок Дворяк, почти мальчишка, успевший побывать в местах не столь отдалённых, задиристый, но незлой. Ветлицкий его по вольной жизни не помнил, он его – тоже, а вот встретились же, и где, второй – Толян (Анатолиев здесь зовут Толянами), тот из райцентра, тоже прошедший огонь и воду, попал за решётку на бытовой ссоре, драке ли? И ещё двое, на которых Андрей не то чтобы не обратил внимания, – «обиженный», про которого один из парней сказал: