Парижский след - Иван Иванович Любенко

— Батюшка, подскажите, где мне можно найти отца Михаила? Я к нему по очень важному делу.

Священник улыбнулся одними глазами.

— Я и есть отец Михаил, — сказал он просто. — Слушаю тебя, сын мой.

— Меня зовут Клим Ардашев. Я из России и выясняю обстоятельства смерти некоего Франсуа Дюбуа. Не так давно вы исповедовали его в больнице Мюнисипаль де Санте на рю дю Фобур Сен-Дени. Перед смертью он вызвал нотариуса и составил духовное завещание на вексель «Лионского кредита» в сто тысяч франков, согласно которому всё должно достаться сиротскому приюту в губернском Ставрополе. Дети могли бы получить помощь, но… — он помедлил, — если выяснится, что происхождение денег противозаконное, то наш консул вернёт их французскому правительству. И потому в настоящее время вся сумма лежит на депозите. Я понимаю, что тайна исповеди свята и просить нарушить её — дерзость. Но в данном случае речь идёт не только о благосостоянии сирот. На кону ещё и честь России. И если вы сочтёте возможным открыть хотя бы крошечную часть того, о чём шла речь на исповеди, или дадите мне хоть небольшой намёк, вы не только поможете несчастным детям, но и не позволите недругам запятнать достоинство нашей с вами державы.

Отец Михаил выслушал спокойно, как умеют слушать только священники, вдумчивые адвокаты и опытные врачи. Он коснулся пальцем угла аналоя, где лежал псалтирь, и сказал:

— Ты просишь меня взвесить на одних весах сирот и клятву, данную Богу. Это невозможно. — Он вздохнул. — Но подумай вот о чём: когда потерянная вещь возвращается к хозяину, спрашивают ли, где она была? Важно лишь, что она дома. Сын мой, позаботься, чтобы эти деньги обрели свой настоящий дом.

Ардашев вздохнул осторожно, словно боясь спугнуть хрупкое взаимопонимание со священником, и вымолвил:

— Благодарю, батюшка, за эти слова. Но мне нужны хоть какие-то намёки, по которым я мог бы, не касаясь тайны исповеди, удостовериться в чистоте происхождения этих финансовых средств. Имя, место, предмет… любая ниточка, которая приведёт к отысканию доказательства законного происхождения всей суммы.

В ответ святой отец покачал головой и произнёс:

— Тайна исповеди — выше всякой пользы и добродетели.

Он благословил Клима. Тот наклонился и поцеловал священнику руку.

Отец Михаил шагнул к алтарю. Ардашев уже собирался отступить к свечам, как вдруг спросил:

— Батюшка… — он поднял глаза. — Вы говорили с ним по-русски?

Священник, не оборачиваясь, остановился на секунду и произнёс через плечо:

— Да.

— Стало быть, Франсуа Дюбуа русский? — бросил Клим в тишину, где плавали огоньки лампад.

Ответа не последовало. Лишь где-то высоко едва звякнули подвески паникадила — должно быть, сквозняк проскользнул через щель в раме витражного окна, и золотые главы храма, видневшиеся из притвора узкой полоской неба, на миг будто расплылись в дрожащем мареве, чтобы снова вспыхнуть прежним живым светом.

Глава 7

Девятый день

Завидев скучающего извозчика у ворот русской церкви, Ардашев велел подать коляску. Забравшись внутрь, он коротко бросил кучеру:

— Кладбище Ла-Виллет.

Кони тронулись с места, и экипаж покатил туда, где в тишине ровных рядов камня и травы заканчивались человеческие судьбы.

Русского дипломата на погосте встретили приметы тихого запустения: горький запах полыни, разросшейся у обочин, тревожное карканье ворон в акациях и скрип железной калитки, ведущей к сторожке. Прямо над её низкой черепичной крышей неподвижно застыла одинокая тёмная туча. Ардашев велел кучеру дожидаться.

У дверей, на ступеньке, сидел пожилой человек — худой, сутулый, с лицом, напоминавшим мочёное яблоко. Седые усы свисали к уголкам рта. На нём была простая выцветшая суконная блуза, холщовая рубаха без воротничка, потемневший от пота картуз с лоснящимся козырьком и грубые башмаки на толстых подошвах.

— Кого ищем, месье? — привставая, спросил старик и пахнул в лицо Ардашеву свежим луком и перегаром.

— Вчера хоронили тут одного бедолагу из больницы Мюнисипаль де Санте. Его звали Франсуа Дюбуа. Могилу его хочу посмотреть.

Сторож осклабился, поскрёб щеку и проворчал:

— Бедолаг тут хватает. Всех не упомнишь.

Ардашев извлёк из бумажника пятифранковик, блеснувший серебряной белизной на солнце.

— Держи, отец, — сказал он и вложил монету в шершавую ладонь сторожа.

— Дюбуа… Дюбуа… Да-да. Вспомнил! Там ещё песок свежий. Пойдёмте. Я покажу.

Он поднялся, кивнул угодливо и повёл за собой. Репей цеплялся к брюкам, а под ногами мужчин путалась высокая сухая трава. Где-то на дальнем краю, у кирпичной стены, лаяла собака. Сторож вещал вполголоса, но без остановки. Алкоголь и деньги развязали ему язык.

— Вот, смотрите, тут у нас — всё семейство булочника лежит, с крестом из чугуна. Холера сердечных скосила. Да… Больно уж пекари чугун любят… а в дождь он ржавеет, но кому-то нравится, — бормотал он. — А вон — мастер с боен, говяжьи головы резал — люди добрые скинулись на плиту… Добрый был, потроха беднякам раздавал. Нам дальше, дальше… Ваш — там, у акации. Видите знак? Вон у столбика… Номер свежий — да: один, два, четыре, восемь… я мелом вчера начертал.

Они уже сворачивали меж двух рядов, как впереди, у свежей могилы, обозначенной узкой деревянной рейкой и дощечкой с цифрой 1248, показалась пара — женщина лет двадцати пяти и мужчина. Дама была в светлом ситцевом платье с турнюром. Голову украшала шляпка с узкими полями. Правильные черты лица невольно обращали на себя внимание, но ещё сильнее притягивали её глаза — большие и чёрные. Она теребила край батистовой шали и что-то тихо шептала своему спутнику. Последний показался Ардашеву человеком, враждебно настроенным ко всему миру. Тяжёлый взгляд исподлобья, скуластое лицо, тонкий упрямый рот и стянутая матово-гладкая кожа у виска. Судя по одежде — потёртый тёмный пиджак, застиранная рубаха и кепи, его карман, как и счёт в банке, были пусты. Держалась эта парочка настороженно, будто ждала неприятностей.

Сторож вдруг гаркнул:

— Вот она — могила Дюбуа! Вчера хоронили как безродного… Бедолага — одно слово…

Пара переглянулась и зашагала прочь. А старик всё вздыхал и причитал:

— Так и лежит, сердечный. Никому не нужен…

На песке у изголовья могилы Ардашев вдруг увидел букетик полевых цветов, перевязанный чёрной лентой, и вдавленный огарок тонкой свечи с крошечными каплями застывшего воска.

— Запомнили, месье? — спросил сторож, наклоняясь и подкладывая под столбик сухой ком глины. — Номер-то вот. Если крест захотите вкопать — столяр имеется. Он возьмёт недорого. А если каменную плиту ставить или памятник какой — это уже к марбрьеру[41] идти надоть.

— Понятно, — сказал Клим тихо. — Благодарю.

Он сунул старику ещё монету помельче. Тот,