Прусская нить - Денис Нивакшонов

— Работаете? — спросила она с порога, и в её голосе звучало такое знакомое, такое домашнее ворчание, что Николаус вдруг остро, до рези в глазах, почувствовал — он слышал это уже много раз, в какой-то другой, ненастоящей жизни. — А я думала, вы тут без меня с голоду перемрёте. Готфрид, брось рубанок, у тебя руки трясутся от голода. Иоганн, поставь чайник. Фридля, хватит глазеть, тарелки неси. Мартин, не хмурься, на всех хватит.

Горшок был водружён на свободный угол верстака, полотенце сдёрнуто, и по мастерской поплыл густой, наваристый дух тушёной капусты с мясом. Все разом задвигались быстрее, освобождая место, пододвигая табуреты.

Женни, раздавая миски, на мгновение задержала взгляд на Николаусе. В её глазах, выцветших до небесной голубизны, не было ни оценивающей строгости Готфрида, ни настороженности детей. Была только тёплая, простая радость.

— Ешь, Николаус, — сказала она, ставя перед ним полную миску. — Дорога дальняя была, намаялся. А здесь теперь дома.

Он взял ложку. Еда была простой, без хитростей, но такой вкусной, что Николаус вдруг понял: он не ел ничего подобного семь лет. В казарме кормили сытно, но быстро, наскоро, всухомятку. Здесь же каждая ложка пахла домом.

— А помнишь, мать, — сказал Готфрид, отодвигая пустую миску и довольно откидываясь на спинку стула, — того унтера, рыжего, что зимой шестьдесят первого к нам прибился?

— Ох, помню, — Женни покачала головой. — Из Тамбова, кажется. Говорил, отец у него печник.

— Он самый. — Готфрид повернулся к Николаусу. — Хороший был мастер. Мы с ним тогда камин в баронессиной гостиной перекладывали, старый совсем развалился. Он меня научил раствор особый готовить, с шамотной глиной. Говорил, так в их краях кладут, веками стоит. И ведь не соврал — до сих пор не треснул, тяга отличная.

— А Лене он леденцов давал, — добавила Женни. — Когда она кашляла, всё никак не проходило. А он из своего пайка сласти берёг, детей жалел.

Николаус слушал и чувствовал, как внутри, в том месте, где долгие годы сидела глухая, ноющая боль, становится теплее. Это были не истории о войне и не жалобы на тяготы. Это были истории о людях, которые, оказавшись в чужой земле по чужой воле, не забыли быть людьми.

После обеда работа пошла ещё быстрее. Вставка была вырезана, подогнана с ювелирной точностью, посажена на клей и стянута струбцинами. Шканты, пропитанные горячим маслом, вошли в просверленные гнёзда плотно, без зазоров.

— Завтра снимем, — сказал Готфрид, удовлетворённо оглаживая готовую деталь. — Пошлифуем, покроем воском — и баронесса не найдёт, где ломали. — Он помолчал и добавил, глядя куда-то в сторону окна: — Хорошая работа.

Возвращались домой в сумерках. Иоганн, шагавший рядом, вдруг спросил:

— А откуда ты правда знаешь про косой спил? Дед сорок лет работает, а не додумался.

Николаус помолчал. Он не мог сказать сыну про двадцатый век, про институтские лекции, про сопромат и теорию упругости. Но он мог сказать правду.

— Я всю жизнь, — медленно проговорил он, — делал вещи, которые должны были убивать. Попадать точно, не подводить в нужный момент. А здесь… здесь я делаю вещи, которые должны жить. Это другое ремесло. Но считать — одинаково.

Иоганн кивнул, не переспрашивая.

Дома их ждал ужин. Лена, раскрасневшаяся от печного жара, выставила на стол миску с дымящейся похлёбкой и горшок ячневой каши. Анна, разливая варево по тарелкам, коротко бросила:

— Лён купили. Хороший, чистый, почти без костры. На три рубахи хватит.

— Это хорошо, — сказал Николаус. И это было всё, но Анна, мельком взглянув на него, чуть заметно улыбнулась.

Ночью, лёжа в темноте и слушая ровное дыхание жены, Николаус ощутил, что сегодня, впервые за долгое время, он не вспомнил ни одного лица из тех, кого оставил на полях Силезии и Саксонии. Не потому, что забыл. А потому, что день был заполнен другим.

Он думал о работе. О том, что Фриц, рыжий подмастерье, скорее всего, завтра снова будет вертеться рядом и задавать неловкие вопросы. О том, что яблоня во дворе вот-вот зацветёт.

Война кончилась. И сегодня он прожил первый день, когда не ждал, что она вернётся.

— Спи, — тихо сказала Анна в темноте. — Завтра отец опять тебя позовёт. Он, когда находит хорошего работника, покоя не даёт никому.

— Позовёт, — согласился Николаус. — Я приду.

Он закрыл глаза. Где-то далеко, на другом конце города, пробили часы. И в этом размеренном, мирном звуке не было ни угрозы, ни вызова.

Был просто дом. И время жить в нём.

Глава 75. Свадьба Лены

Три года — срок немалый для города, но для дома, в котором снова поселилась жизнь, они пролетели как один долгий, тёплый день.

Яблоня во дворе, которую Николаус с Анной посадили после свадьбы, разрослась и в это лето гнулась под тяжестью наливающихся плодов — ветки, усыпанные зеленовато-жёлтыми яблочками, клонились к земле, и Анна подпирала их рогатинами, чтобы не обломились. Ворчала, что яблок столько, что некуда девать, но ворчала по привычке, с улыбкой, которую уже не прятала.

Николаус теперь твёрдо знал: утро начинается не с петухов и не с барабана, будящего казарму, а с того, как солнечный луч проползает по половицам, добирается до кровати и ложится тёплым пятном на руку. Можно ещё полежать минуту, другую, слушая, как Анна возится у печи, как Иоганн, уже взрослый двадцатидвухлетний мужчина, выходит во двор умываться.

За эти три года он научился быть отцом заново. С Иоганном было проще — сын уже работал, они вместе проводили дни в мастерской, и общее дело само собой стирало неловкость семилетней разлуки. С Леной приходилось труднее. Она помнила его уход, помнила, ещё будучи маленьким ребёнком.

Лене шёл девятнадцатый год. Из худенького, светловолосого подростка, что три года назад растерянно жался у входа при возвращении отца, она превратилась в стройную, ладную девушку. Волосы её светлые, с мягким пепельным отливом, были заплетены в две простые косы и убраны под лёгкий платок — так она всегда ходила по дому. Фигура округлилась, исчезла подростковая угловатость, но лёгкая, почти прозрачная худоба осталась — от материнского сложения, от девичьей ещё не растраченной лёгкости. И глаза — отцовские серые, что умели смотреть внимательно и чуть насмешливо. Только насмешка у Лены была добрая, без той горькой складки, что навсегда залегла у губ Николауса.

Теперь дочка смотрела на отца иначе. С любопытством, с уважением, но всё ещё с небольшой осторожной дистанцией.

Может быть, свадьба перешагнёт. Может