Прусская нить - Денис Нивакшонов

Анна напросилась с ним, но в последний момент раздумала — засобиралась к Лене, проведать дочку. После свадьбы прошло уже два месяца, Лена с Томасом обживались в своём доме, и Анна частенько бегала к ним то с пирожками, то с вареньем, то просто посидеть, поглядеть, как молодая хозяйка управляется.

«Ты уж там нитку купи, — напутствовала она мужа утром. — Толстую, суровую, у меня вся вышла, а Иоганн опять рубаху порвал. И смотри не забудь, как в прошлый раз».

Николаус не забыл. Нитки лежали в сумке, рядом с коваными гвоздями для мастерской и куском орехового дерева — приглядел на расторговке, хороший кусок, на шкатулку пойдёт.

Он уже повернул к дому, но что-то заставило ноги остановиться. На углу Мясницкого переулка, там, где раньше была пустующая лавка, появилась новая вывеска. Свежая, краска ещё не потускнела, с аккуратно выписанными буквами: «Табачная лавка. Трубки, табак, принадлежности для курения», а внизу — дымящаяся трубка, умело нарисованная.

Николаус замер, разглядывая вывеску. И сразу вспомнил Фрица.

Тот на свадьбе Лены, два месяца назад, изрядно надоел всем со своими рассказами о табаке и трубках. Фриц всегда был говорлив, но тут его прорвало — видно, новая лавка, которую он открыл в Берлине, стала для него предметом особой гордости. Он таскал с собой трубку — красивую, с янтарным мундштуком — и при каждой возможности раскуривал её с таким важным видом, что Йохан, глядя на него, только крякал и отворачивался, чтобы не рассмеяться.

«Ты пойми, Николаус, — вещал Фриц, размахивая своей трубкой, — солдат без трубки — не солдат. Это как… как пушка без запального отверстия. Вроде есть, а толку нет. Трубка — она друг. Ты её выбираешь, она к тебе привыкает, и через год вы уже одно целое».

Николаус тогда только посмеивался в усы. На войне он, бывало, тянул из чужой трубки, когда товарищи угощали, но своей никогда не заводил. Не до того было — то походы, то ранения, то госпиталь, а потом мирная жизнь навалилась столько забот, что о такой роскоши, как личная трубка, он и не думал.

Анна, кстати, тоже подначивала. Уж после свадьбы, когда гости разъехались, она сказала: «А что, Николаус, может, и правда завести? Вон у Готфрида есть, у соседей мужики курят, а ты всё как-то… Не солдат, что ли?»

«Солдат, — ответил он тогда, — но без трубки. Привык как-то».

И вот теперь он стоял перед табачной лавкой и чувствовал странное, необъяснимое любопытство. Ноги сами повернули к двери.

Внутри пахло так густо и терпко, что у Николауса на мгновение закружилась голова. Смесь табачных листьев, каких-то трав, старого дерева и ещё чего-то неуловимого, восточного, сладкого. Полумрак, лишь несколько свечей горели на прилавке да солнечный свет пробивался сквозь маленькое, засиженное мухами оконце.

Полки тянулись вдоль стен от пола до потолка, и на них — чего только не было! Глиняные трубки, белые и красноватые, лежали рядами, как солдаты на плацу. Фарфоровые, расписные, с золотыми ободками, явно для богатых господ, красовались на отдельных подставках. Были и деревянные — вишнёвые, грушевые, буковые, но всё больше простые, грубоватой работы, для простого люда.

За прилавком стоял пожилой мужчина в опрятном, хоть и поношенном сюртуке. Увидев посетителя, он чуть приподнял брови — в такой час покупатели редко заходят, больше к вечеру, когда дела сделаны, — но ничего не сказал, только кивнул приветливо.

Николаус медленно прошёлся вдоль полок, разглядывая трубки. Как столяр, он сразу оценивал работу: вот эта небрежно обточена, видно, что мастер спешил; вот у этой мундштук криво поставлен — курить, наверное, неудобно будет; а эти, фарфоровые, красивы, но хрупки — чихнёшь, и разлетится.

Хозяин, наблюдавший за ним, наконец заговорил:

— Вы, я погляжу, господин, с понятием. Не первый раз трубки выбираете?

Николаус обернулся, усмехнулся:

— Столяр я. С деревом работаю. Вот и смотрю, как другие мастера трудятся.

— А, столяр — это уважаемо, — оживился хозяин. — Тогда вы, может, и морёный дуб оцените. У меня есть одна вещица, редкая. Я её из Северной Германии привёз, — продолжал хозяин. — Там, в Померании, старые мастера ещё работают. Говорят, из запасов ещё довоенных — до Первой Силезской войны. Всё берег для особого покупателя.

Он вышел из-за прилавка, подошёл к отдельной полочке, прикрытой тряпицей, и осторожно, почти благоговейно, снял её.

— Прошу.

Николаус шагнул ближе — и замер.

Трубка лежала на мягкой бархатной подкладке, и даже в полумраке лавки было видно, что это вещь особенная. Она была выточена из цельного куска тёмного, почти чёрного морёного дуба — дерево, пролежавшее в болоте не одну сотню лет, впитавшее в себя всю мощь земли и воды. Поверхность его отливала благородной патиной, гладкая, тёплая на вид, и казалась живой, дышащей.

Длинный мундштук из серебра — не крикливо-блестящего, а тускловатого, с мягким, тёплым отливом, какой бывает у вещей, что пережили не одно поколение. У самого соединения с чубуком — тончайшая гравировка: ветвь дуба с тремя маленькими листочками. Работа была столь искусна, что, казалось, листья вот-вот зашелестят от лёгкого дуновения.

Чашечка — идеально круглая, гладкая, без единого изъяна. Древесный рисунок расходился от неё красивыми волнами — такие узоры бывают только у старого, выдержанного дерева. Трубка была новой, ни разу не куренной, и от этого казалась особенно чистой, нетронутой, ждущей своего часа.

— Можно? — спросил Николаус, и голос его чуть сел.

— Берите, берите, — кивнул хозяин.

Николаус протянул руку и взял трубку. И в то же мгновение почувствовал — тяжесть в ладони была неожиданной, веской, осязаемой. Трубка словно сама легла в руку, пальцы сами нашли удобное положение, будто она всю жизнь только и ждала, чтобы он её взял.

Он гладил поверхность, проводил пальцем по гравировке, по холодному серебру, по тёплому, чуть шершавому дереву. Как столяр, он оценивал качество полировки — безупречное. Как мастер, понимал, сколько труда вложено в эту вещь.

— Морёный дуб, — тихо сказал хозяин, подходя ближе. — Знаете, что это такое? Дерево, что сотни лет в болоте пролежало. Вода из него всё лишнее вымыла, только сердцевину оставила — крепкую, чёрную, как камень. Такое дерево огня не боится, влаги не боится, времени не боится. Вещь — на века.

Николаус молчал, не в силах оторваться от трубки.

Продавец вдруг спросил:

— Вы, господин, служили, вижу? Хромаете чуть… И руки — не только столярные, солдатские