Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

быть, никогда не предстояло бы появиться в свет. Наиболее рельефным проявлением общественного интереса к задачам Общества служат, конечно, те крупные пожертвования местного населения, которые дали возможность в двухлетний срок построить здание музея, стоящее свыше 30,000 р.

В настоящее время, с преобразованием Общества изучения Амурского края в «отделение» Императорского Русского Географического Общества деятельность этого во всяком случае замечательного в своем роде учреждения вступит, конечно, в надлежащую фазу своего существования.

XXIV. Угасающее племя

Представления читателя о нашей далекой окраине были бы далеко не полны, если бы я, в заключение своих очерков, не сказал несколько слов об аборигенах окраины, когда-то населявших всю ту котловину, которая теперь более известна под именем «Зеленого Клына».

Они жили здесь с незапамятных времен; они видели весь этот край в самые разнообразные времена, видели его тогда, когда он представлял из себя сплошную тайгу, видели его в период расцвета его сил; на их глазах происходило возникновение и падение полулегендарного, таинственного королевства Бохай, и ныне их застала здесь иммиграция с далекого запада.

Это были орочоны или тазы и гольды, первые обитатели этого края, ныне оттесняемые все глубже и глубже в тайгу и вымирающие все более и более. Еще очень недавно орочей можно было видеть почти у самого Владивостока, ныне их нет уже там. Орочи, например, по словам г. Маргаритова[145], уцелели в более первоначальном своем виде лишь в приморских пунктах и притом севернее 48° с. ш. Во всех остальных местах, где представители этого немногочисленного племени еще сохранились, они, под тройным влиянием народов другого типа, в соседстве с которыми они жили, постепенно претерпевали этнологическое превращение. Под сильным влиянием маньчжур и китайцев орочи переродились, утратили свои бытовые особенности; «даже тип, как выразитель внешности, и язык, как выразитель внутренней жизни человека, до того изменились что с трудом напоминают об их кровном тунгусском происхождении».

Наивное предание устами современных орочей таким образом рассказывает о появлении этого оригинального, вымирающего племени на девственной уссурийской земле.

Много-много лет тому назад земля была совсем не такая, какой видят ее теперь тазы: ни зверь, ни люди не ходили по земле, ни соболь, ни тигр не пробегали по тайге: да и самой тайги тогда не было. Земля нагревалась тогда тремя солнцами и оттого было так жарко на ней, что камни кипели в горах, и человек принужден бывал бегать по воздуху и ходит по воде. Надоело ему, наконец, такое житье и, вот, чтобы раз на-всегда избавить землю от жары, а себя от тоски, — порешил он два солнце убить. Взял он лук и стрелу и пошел на охоту. Долго ли, коротко шел он, — наконец, ему удалось оба солнца из лука убить и потопить их в воде. Сразу стало прохладно на свете, и он переехал на землю, которая понемногу остыла, покрылась тайгой, сохранив только в горах в виде воспоминания об этом «горячем времени» ноздреватые камни, когда-то кипевшие от тройного влияния солнца.

Человек этот, — конечно, ороч, — спустившись на землю, жил тогда не так хорошо, как теперь живут тазы: он жил тогда в виде животного, не имел ни одежды, ни особой пищи, ни особого языка. Да и все было тогда не так, как теперь: реки имели двойные течения[146], деревья были прочны, как камни, камни горели — точно деревья. Все это изменилось случайно, благодаря ходатайству выдры пред добрым духом Андури Боа. Однажды случилось ей вместе с детенышем плыть по реке; на самой средине реки выдра попала в одно течение, а её детеныш в другое. Не успела она оглянуться, как детеныш исчез у неё из глаз, а, наконец, и вовсе пропал, выдра отправилась к Андури Боа.

— О, Андури! — воскликнула огорченная выдра. Не хорошо на земле: человек — словно зверь, деревья — как камни, камни — как деревья горят, в реке — два различных течения, и я потеряла ребенка. Помоги, добрый дух!

Андури задумался над жалобой выдры и, поразмыслив, велел выдре вечно жить в реке и лишь изредка выходить на землю и глядеть, как живут другие животные; человека же он выделил из среды животных и поставил его выше их всех. Вот этот-то человек и был первым орочем, родоначальникам тазов. Он сделал себе юрту и жил в ней один, ловя рыбу, промышляя зверей и славя Андури. Однажды к нему в юрту забрела Киоча (утка) из дальнего леса. Пришла и положила голову к нему на колени. Стал он кормить ее и с течением времени она выросла, располнела, стала «большая-большая», начала понимать человеческую речь, и даже сама стала говорить человечьим языком. Прошло еще немного времени, надела она на себя платье, стала настоящей женщиной и сделалась женой ороча. Спустя несколько лет, у неё появились и дети — сын и дочь. Ороч отвел их в тайгу и поселил в отдельной юрте. Однажды сын его возвратился с охоты и, не найдя сестры дома, снова отправился в тайгу. Сестра его тем временем ушла далеко в глубь тайги сделала себе там новую юрту и тотчас же кратчайшей дорогой возвратилась домой. По приходе брата она рассказала ему, что была в тайге, видела там новую юрту, а в ней женщину, которая просила прислать его к ней.

По её указанию, брат отправился в лес и после долгих поисков нашел, наконец, юрту. Входит внутрь и видит в ней женщину, которая сидит, закрывшись руками. Раскрыв ей лицо, он поразился её сходством с сестрой. Она, однако ж, уверила его, что она совсем чужая ему. Тогда он женился на ней и сильно радовался, что приведет сестре в дом помощницу в хозяйстве. Когда же он, однако, три дня спустя вернулся с женой домой, то сестры не застал там, конечно, и тут только убедился, что сделался жертвой обмана с её стороны. Погоревал орочон, да нечего делать.

Таким образом, мало-помалу, количество орочонских юрт в тайге увеличивалось и сделалось их там уже довольно много, так что скоро уже почти все у них было так, как и теперь у орочей, с той лишь разницей, что не знали тогда орочи ни болезни, ни смерти; только впоследствии появились они у орочей. И вот как случилось это. Молодой орочон, сын одного шамана, полез на утес доставать яйца морской утки, свившей себе гнездо там. Утес был крутой и почти совсем гладкий. Набравши яйца, он хотел уже слезть, да