Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

— Пусть эта яма будет дорогой в Бунни-Боа (т. е. в рай, куда рано или поздно все люди должны отправляться).

Так и случилось затем: нашаманил шаман. Бунни Боа — это мир под землей: там есть земля и тайга, солнце, вода, человек без трудов и усилий имеет там все, что стремился иметь на земле. Попавшие в Бунни орочи живут долго-долго, затем умирают и, как дым, поднимаются снова на землю, где в виде маленьких возрождаются снова для новой жизни на земле. Правда, не все попадают в Бунни Боа. Есть для многих орочей другое место, куда они отправляются после своих земных странствий: — это Окки Боа (ад), куда переходят все недобрые люди. В Окки — всегда холодно и темно, и орочи с большим трудом добывают себе все необходимое. Путь с земли в подземный мир очень извилистый, сбивчивый: только хорошие, богатые, благочестивые орочи находят дорогу в Бунни; дурные же тазы, сколько ни бьются, все попадают в Окки.

Так рассказывает орочонское предание о появлении орочей в уссурийской тайге. В настоящее время орочей сохранилось так мало (они ютятся, по преимуществу, близ Императорской Гавани), что о них уже нельзя говорить как об отдельном народе: на всем этом пространстве они размещаются в небольших и редких селениях, насчитывающих всего-на-всего несколько сот душ. Это уже, следовательно, как совершенно справедливо замечает г. Маргаритов, — не племя, а остатки когда-то большего племени и нам теперь приходится говорить уже не о нем, а о последних его представителях...

Выбор места для орочонского селения обусловливается, главным образом, пригодностью реки для захода в нее рыбы для метания икры. Поэтому-то все немногочисленные селеньица их и расположены преимущественно при устьях рек: Битиль, Коппи, Худэ, Уй, Дю-анко и Тунджи. Однако же, орочей отнюдь нельзя считать вполне оседлым племенем, вполне прикрепленным к тому или другому поселению: «каждый ороч, по заветной привычке к кочеванию, причисляет себя к тому или другому поселению и живет в нем лишь до тех пор, пока житейские обстоятельства позволяют жить». Обстоятельства же жизни орочей до того изменчивы, что редкий из них живет большую часть жизни в одном и том же месте, и это находится в прямой зависимости от степени богатства рыбой той или другой местности и от необходимости искать все более и более «рыбных мест». Мало-помалу, переселение с места на место переходит в такую привычку к кочевому образу жизни, что зачастую место жительства меняется уже без всяких серьезных причин и оснований.

В последние годы, благодаря влиянию русской администрации, многие из орочей начинают уже обзаводиться, взамен легко переносимых юрт, более фундаментальными постройками, и это волей-неволей прикрепляет их понемногу к одному определенному месту. Впрочем, летом во время жаров орочи покидают эти бревенчатые избы и поселяются по-прежнему в юртах, представляющих собой двухскатный балаган в форме трехгранной призмы, поставленной на землю четырехугольной стороной. Такая юрта не имеет ни окон, ни дверей; вместо последних — четырехугольное отверстие, прикрываемое либо натянутой на деревянную раму рыбьей кожей, либо берестой, сшитой в два слоя.

Благодаря такому устройству, юрта является очень плохой защитницей от холода и ветра, пронизывающего ее зимой по всем направлениям. Смрад от дыма и рыбьего жира, вонь от прелого тряпья и от всевозможных выделанных и невыделанных кож наполняют всю юрту и составляют её неотъемлемые свойства во все времена года.

Прелести этого жилья достаточно обрисовываются уже и этим описанием его. Можно, однако, представить себе, что делается в этой юрте зимою! По словам лица, командированного в текущем 1897 г. для производства переписи орочон, у него не только замерзали чернила на пере, позамерзал в ороченской юрте даже коньяк.

В этой-то жизненной обстановке и видят причину быстрого вымирания этого когда-то господствовавшего в крае племени: всякая эпидемическая болезнь, раз забравшись в их среду, находит себе здесь все условия для своего развития. И в этом, в сущности, нет ничего удивительного; стоит только заглянуть внутрь любой юрты, чтобы убедиться в том, как благоприятна здесь обстановка для развития самой усиленной смертности среди этого первобытного племени.

Внутренняя обстановка юрты представляется зрителю в следующем виде. По самой средине её — продолговатый очаг с системой нависших над ним просаленных и прокопченных помостов, предназначенных для хранения юколы, т. е. прокопченной рыбы, играющей у орочей роль хлеба — у европейцев, и риса — у японцев и китайцев. По бокам, отступя от помостов на аршин-полтора, возвышаются нары, покрытые берестой и переполненные всевозможным хламом: на этих нарах хранится все движимое имущество ороча: все, чем он владеет, помещается здесь либо рядом с ним, или в ногах, или под головой, или под боком. Что бы вы ни спросили у ороча, — ему весьма редко приходится встать с нар, чтобы достать нужную вам вещь; обыкновенно, наклонившись в ту или другую сторону, он, не вставая с нар, может дать вам все, чего только можно ожидать от него.

«Вся юрта переполнена дымом и невозможным смрадом, а посреди этого хаоса, как бы для оживления картины, сейчас у входа на корточках сидит хозяйка дома с какой-нибудь работой — рассказывает г. Маргаритов; — на полу, среди шкур и тряпок, спят или валяются грязные детишки, зачастую вместе с собаками, а на нарах, полулежа, растянулся ороч с трубкой в зубах»... «Сидят они оба и молчат, погрузившись в какую-то глубокую думу; и если бы не мигание глаз ороча и не движение пальцев орочонки, то их также можно было бы принять за груду хлама, так как одеяние их до того грязно и изорвано, что издалека совсем немудрено смешать их с кучей тряпья. Если в юрте живут две семьи, то такую же картину вы видите в другом углу, у другой двери; бывают в одной юрте и три семьи и даже больше: тут уже ничего не разберешь, где кончаются пределы одной четы и где начинаются владения другой».

Шесть-семь таких юрт, разбросанных у берега рыбной речонки на низменном берегу, окаймляемом лесистой горой с тылу, — вот и все селение орочей в тайге.

С рассветом орочи обыкновенно уже пробуждаются от продолжительного и крепкого ночного сна, село оживляется, и повсюду замечается движение: мужчины отправляются на рыбную ловлю, а жены принимаются за уборку готовой рыбы и приготовление места для свежей.

Часа через два рыболовы возвращаются в юрты