Рассказы старого пограничника - Николай Андреевич Михаевич

— Ну, а колхоз — по шестьдесят!

— Так колхозу помогает государство, а я живу сам по себе! — оправдывался Ковинька.

— Государство и вам помогает, — возразил Всеволодов. — Дало землю, предоставило кредит, поставляет сельхозинвентарь. Колхозу оно, конечно, помогает больше, потому что путь хлебороба к счастью лежит через колхозы.

— Дай бог такое счастье моим врагам! — отозвался Антонюк. — Вот взять хотя бы хлеб. Пока коллективизации и русских коммунистов у нас не было, село всегда продавало его!

— А ты продавал?

— Нет… Я покупал…

— Вот-вот, покупал или одалживал.

Крестьяне засмеялись.

— Но село все же раньше хлеб продавало, — буркнул Антонюк. — А теперь…

— Теперь, теперь… — передразнил его Всеволодов. — Теперь кулаки спрятали хлеб и хотят взять нас за горло.

Всеволодов говорил и медленно продвигался вперед, держа лошадь за повод. Перед ним расступались, давали дорогу. Остановившись напротив Антонюка, он сказал:

— Вы же знаете, сколько нашли у Зарубы закопанного хлеба? Рабочий класс дает нам машины, разные товары, а ему, выходит, и хлеба не полагается? А Красной Армии тоже ничего не полагается?

— Полагается, — ответил смущенно Антонюк.

— И я думаю, что полагается, а вот кулаки иначе думают. Но их карта бита! Колхозы и совхозы уже дают государству больше половины товарного хлеба… А скоро и совсем обойдемся без кулаков и их лакеев.

— Ну чего вы ко мне прицепились? Разве я крайний или виноват, что кто-то не дает хлеб государству? Мне тоже не дают, хотя сами знаете, как я бедствую, — пошел на попятную Антонюк.

— Почему я прицепился именно к тебе, спрашиваешь? Потому, что поешь ты с чужого голоса. Вот ты тут на Ленина ссылался! Да знаешь ли, чему учил Ленин? Он говорил, что если полностью кооперироваться, то мы стояли бы двумя ногами на социалистической почве… А ведь это и есть сплошная коллективизация! А ты тут всякую ерунду мелешь. Не знаю, кому нужна твоя болтовня?

— Известно кому, Зарубе, Кульбабе и их прислужникам! — отозвался Терентий.

— Это верно. Вот Антонюк здесь про хлеб говорил и про Московию… Не по-нашему он говорил. Хлеба будет хватать каждому тогда, когда проведем коллективизацию, ликвидируем кулаков, когда еще крепче станет дружба украинского и русского народов.

Крестьяне зашумели. Большинство поддержало Всеволодова.

— Ну, а как вы, не собираетесь в колхоз? — спросил Всеволодов у Ковиньки. — Все взвешиваете, прицеливаетесь?

— Пока подожду, посмотрю, что будет дальше, — ответил в раздумье Ковинька.

— Дело, конечно, хозяйское, только зря время теряете.

— То еще на воде вилами писано, — возразил Ковинька, — может, и не зря.

— Правильно! — ответил Всеволодов, вызвав этим удивление всех. — Правильно, говорю. Всю жизнь вы, дорогой товарищ Ковинька, водите вилами по воде. Одним глазом на Зарубу поглядываете, другим — на нас. Не зря великий Ленин говорил, что у вас две души.

Ковинька недоуменно посмотрел на Всеволодова:

— Ленин обо мне?

— Да, Ленин о вас.

— И сказал, что у меня две души?

— Так именно и сказал: душа собственника и душа труженика. Душа труженика тянет вперед, а собственника — назад.

Всеволодов перевел взгляд на поле Зарубы. Марины там не оказалось. Она была в толпе, стояла почти рядом с секретарем партячейки и ловила каждое его слово. Всеволодов заметил ее, улыбнулся.

— А что вы скажете, Марина Трофимовна?

Женщина опустила голову, глянула на участок Зарубы, засуетилась.

— Хозяин едет, — прошептала она и бросилась к Васильку, ожидавшему ее возле лошадей.

Заруба не упрекнул Марину ни одним словом за то, что она оставила работу. Хозяин был погружен в свои мысли. Когда же женщина взяла лошадь за повод, он бросил злой взгляд в сторону толпившихся односельчан.

— Кто это там разглагольствует? Всеволодов?

— Он.

— Все в колхоз зазывает?

— В колхоз.

— И тебя, наверное, снова кликал?

— На этот раз нет.

— А о Кононе он ничего не говорил?

— Говорил.

Марина подогнала лошадей и быстро зашагала вдоль пашни.

Заруба злобно посмотрел в сторону Всеволодова. «Доиграешься ты у меня… Придет час, рассчитаюсь за все: и за отобранный хлеб, и за отнятый покой, и за то, что коммунист», — подумал он. Заруба явно не владел собой. В район его вызывали по делу об убийстве Конона. Следователь показал ему пуговицу и просил подтвердить, что она от пиджака Кульбабы. Заруба перепугался — пуговица была ему знакома, — но заявил, что не помнит не только никаких пуговиц Кульбабы, а даже его пиджака.

«Не на такого нарвались, — ухмыльнулся он. — Эта пуговка поможет не вам, а мне. Теперь будет легче обвинить Терентия в убийстве Конона, он ведь, так же, как и Антонюк, когда-то батрачил у Кульбабы и, конечно, мог одевать этот пиджак».

Заруба догнал Марину, пошел с ней рядом, продолжил разговор о Кононе. Бороновавший вслед за матерью Василек понял, что хозяин усердно в чем-то убеждал ее. Батрачонок не расслышал, о чем именно шла речь, но упоминание Зарубой имени Терентия его встревожило.

«И против Терентия что-то затеял, чертов кулак», — думал Василек. Вспомнилось сборище у хозяина, свидетелем которого ему пришлось быть. Стало страшно за мать. Что же делать? Как ей помочь?

— А что если я сам сорву планы Зарубы? О маме можно и умолчать, — прошептал Василек и застыл на месте: перед ним стоял сам хозяин.

— Почисть борону, — сказал он строго и, сев на коня, уехал в село.

Василек, подумавший вначале, что хозяин услышал его слова, успокоился, очистил борону от земли и сорняков и, хлестнув кнутом, побрел за лошадью.

— А я таки с ними расправлюсь… Сам расправлюсь. И Зарубе отомщу за все! — решил, наконец, Василек. — Страшно, но не беда, от страха не все помирают.

VI

Село на зорьке спало крепко. Спал под навесом и Василек. Ему снился сон.

…Василек уже взрослый. Разругавшись с Зарубой, он ушел в колхоз и стал трактористом. И вот ведет он позолоченную солнцем машину по необозримым степям, за ним стелются мягкие, пушистые борозды. Вдруг путь трактора перерезала глубокая мутная река, а на него, Василька, навалились какие-то чужие люди, схватили за горло и душат, — вот-вот задохнется. Среди множества рук, тянувшихся к нему, — дрожащие руки Лейкина. Вон и голова, похожая на дыню, и зеленые глаза…

Проснувшись, Василек долго не мог прийти в себя.

— Фу ты, и приснится такое…

Он спрыгнул с настила. Вспомнились слова Кульбабы: «Лейкин должен попортить трактора». Выбежал во двор и на цыпочках направился к калитке. Время приближалось к рассвету. На небосклоне появились два розовых озерца, вспыхнули заревом, но от этого не стало светлее; над селом спускались первые весенние туманы.

Подойдя к колхозной усадьбе, Василек остановился. Сторож