Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

земли мох и такие же мокрые порубленные коряги, и из костра повалил дым. Олени, как дети, тут же головами, опустив их, потянулись к струям дыма. Даже как будто с благодарностью. Ребята топтались рядом и тоже рады были дымокуру. У оленей отметили совершенно замечательные глаза, в которых всё время стояла незнакомая ребятам нежность ко всему. Тонкие ножки с разъехавшимися копытцами, мотающиеся маленькие хвостики. Ребятам через час разрешили сводить олешек на реку попить воды. Пили они так же, как лошади, едва касаясь губами воды. И потряхивали шкурами, сбивая такой тряской комаров со спины.

– Совсем малышня, – сказал Матвей стоящему рядом Анатолию. – Как на них вообще что-то возить? Стыдно же.

– Тоже никак такое предположить не мог, чтобы эта детвора и ещё на себе что-то везла, – ответил Анатолий. – А ушки какие мягкие.

– Не мягкие, – ответил Матвей, – а нежные.

Но утром, когда собрали и покрыли небольшими сёдлами оленей, вышло так, что килограммов двадцать образцов они могут нести влёгкую. Решили одновременно и лошадей загрузить. Необходимость в них убавилась, а по ящику вьючнику – это десять ящиков утащат. Матвей первым оседлал Казбека. После той страшноватой истории Матвей невольно на многое происходящее в природе стал смотреть более открытыми глазами. Как-то занесло его на марь. Обходить её не хотелось, да и сколько обходить, он не знал, и пошёл по кочкам и между. Показалось, что по кочкам будет удобно идти. И высоко, и просторно. Но после десяти шагов по верхушкам кочек понял, что этак и ноги сломать недолго! А между кочек – а тут ещё и деревца, и кусты – не протолкаться, но уж если понесло, трудно с рюкзаком, полным породы, но через двадцать минут природа его отблагодарила: Матвей вышел на огромный куст крупной красной смородины. Остановился, снял рюкзак, не досыта, но откушал. Тем более что ягоды оказались необыкновенно вкусными и даже сладкими после первых морозных ночей. А дальше Матвей, ещё час или два пробираясь между кочек, всё время шёл между высоких, выше Матвея, кустов смородины и поражался, что их так много, а собирать некому. «Вот жизнь, – думал Матвей, – грибы собирать и те некому». А ведь их в тайге видимо-невидимо. И как только они пошли, грибные супы в партии тут же отвергли любые борщи из банок.

Казбек, очевидно, уж по привычке не давал себя принарядить в седло – шумно набирал воздух и держал грудь. Но уже учёные и Матвей, и Анатолий только посмеивались этому. Поле обтрепало ребят, одежду; даже висевшие в ножнах ножи давно перестали казаться чужеродными. Ствол винтовки за спиной уже не оценивался как что-то особое, хотя, конечно же, вот так – и в такой же одежде, и в болотниках (а они теперь в основном стали ежедневной обувью) – не пройти без удивлённых глаз москвичей по улице Горького. «А жаль, – про себя подумал Матвей, – как бы в классе удивились, заявись мы в таком виде!»

Вскоре караван из впереди идущих маленьких ушастых олешек и за ними лошадей ушёл в сторону Маи. Илья (а Матвей и Анатолий с ним очень тепло попрощались) обернулся, снял свою фуражку и помахал ею, прощаясь с высыпавшей на берег партией Гаева. С ними ушёл Викентий Ильянов, и Коля Сыроежкин, и Кучум. Расставаться было очень грустно. В лагере одномоментно стало очень тихо. Никто никуда не ходит, ничего не носит, не разговаривает. А вынесенная на улицу радиостанция слушала негромкий голос Гаева:

– База, база, приём. База, база, приём. База, – более энергичным голосом, – база, отправили караван. Да, все ушли. – Константин Иванович слушал, что отвечают. – Конечно есть! Образцов ещё на такой же караван. Вертолёт?! Тогда и Максимову с Чумаковой откомандируем. А в план когда поставят? Двенадцатого. Хорошо, понял, подготовимся. Площадка? Да есть у нас тут коса. Сколько? Метров… – Гаев обернулся к сидящему рядом и внимательно слушающему Молнару. – Ты мерил, сколько коса в длину?

Игорь Александрович произнёс:

– Почти тысяча двести.

– Тысяча двести, – произнёс Гаев в микрофон. – Конечно, выровняем. Нет, не затопляет. Понял. Спасибо. Через неделю выйду на связь. Конечно, не забуду, – улыбнулся Гаев. – Конец связи. – И снял наушники. – Вот такие новости. Пришли три вертолёта. Будут ими народ вывозить, ну, кому повезёт. Пойди девочек обрадуй.

Жёлтая осень

А осень флагом карантинным

туманит и наводит грусть.

Осень вмешивалась в работу срывами дождя, трудно переносимой руками температурой воды, цветом иголок листвянок и кустов, травы и изменившейся плотностью воздуха. Всё почти одним днём порыжело. С утра не очень приятно было надевать холодную одежду, наматывать сухие портянки и залазить в сырые изнутри болотники и завтракать на улице. Затем брать с собой банку сгущёнки, хлеб и идти маршрутом на шурфы, промывать породу в проходнушке и лотками. Пальцы схватывала ледяная вода, затем как-то так постепенно они привыкали к холоду, и можно было работать, а если становилось невмоготу, то отогревались у постоянно горящих костерков. Чаще гоняли чаи и курили. Месяцем раньше Матвей изготовил из высушенной берёзы курительную трубку для махорки. Дыма больше, опять же романтика. Шуток и разговоров становилось меньше, и в основном они состояли из «вот скоро будем дома».

Самой работы становилось всё меньше, план полевых работ ещё немного – и завершится при любых обстоятельствах, если только не землетрясение какое-нибудь, но настроение, настрой слегка поддался влиянию погоды. И буквально потребовалась Матвеева винтовка и его умение бить без промаха. Еды любой оставалось всё меньше и меньше. Давно закончились полевые деликатесы типа конфитюра. Дольше всех продержались совершенно несъедобные сухой лук и сухая картошка. Какао и кофе в середине лета по утрам ещё напоминали о цивилизации. Сгущёнку прихлопнули в конце августа. Оставалась мука, соль, и десятого сентября вскрыли последнюю банку тушёнки. Вот после этого Матвея и стали вместо промывки посылать на охоту. И Матвею приходилось уходить на разведанные озёра и там скрадывать дичь. Первая утка – а надо было так её выхватить, чтобы упала она на землю, – попалась уже на заходе солнца. Матвей крадучись приблизился к берегу и следил за стаей на воде. Штук двадцать уток крутились на одном месте, не собираясь никуда лететь. Минут через двадцать пришла идея пугнуть их. Матвей огляделся, выбирая, чем бы в них бросить. Осторожно отполз от берега, поискал в траве, чем бы пульнуть. Берег был топким, весь в траве – и ни палки серьёзной, ни камня рядом. Но когда Матвей так же