Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова

в цивилизацию, где есть ситро и пиво, вино и весы, счёты и буфетчица. А в руках напрочь забытое шуршание бумажных денег и брезжащая на безмятежном горизонте счастливая жизнь с лифтами и троллейбусами. Удивительное дело, но Матвей по дороге к прилавку сначала сбил алюминиевый стул, покраснел и извинился перед вскинутой головой в белом чепчике – продавщицей. И только извинился, совершенно не понимая, как это происходит, тут же опрокинул стол. И только Матвей подхватил не успевший упасть стол и поставил его на четыре ноги, как снова свалил стул. «Да что за напасть, – подумал про себя Матвей, – мебель под ноги бросается!» И, пока поднимал и устанавливал на четыре ноги очередной стул, услыхал женский, с ехидцей голос продавщицы:

– А, геологи! Натопались в тайге на свободе, заширели, раскачивает как на море.

Матвей стоял перед продавщицей и стеснялся.

– Привыкайте, ребятушки. Тут у нас тесновато.

Из всего обилия на полках за прилавком выбрал конфитюр (он Матвею даже снился!) и по бутылке ситро. Продавщица внимательнее всмотрелась в лица покупателей и признала в одном из них, обветренном, совсем не мужика, а, ну, не ребёнка, но явно школьника, быстро сообразила, что план по продаже алкогольной продукции на них не сорвёшь, и охотно заговорила:

– Откуда будете? – уже совсем материнским голосом поинтересовалась продавщица.

– Из тайг-ги, мать, не в-видно, что ли! Вон Мат-твея всего шат-тает, – стараясь свернуть (обернуть) падение стульев в шутку, ответил Василий.

– Вижу, что не из ДК, а откуда?

Матвей сообразил первым и пришёл на помощь Василию:

– С реки Ингили прилетели, слышали такую?

– А к нам-то откуда прилетели? – допытывалась непонятливая продавщица.

И тогда Матвей понял, о чём она спрашивает, и протянул давно забытое слово:

– Москва!

Из этой чайной с просторным крыльцом из исхоженных досок, с дверью, тоже выгоревшей на солнце слегка голубой краской, наискось прибитой деревянной ручкой, с этими дюралевыми стульями со столами, с окнами с мелкими стёклышками, как на подмосковных дачах на террасах, плаховыми досками под ногами и улыбкой доброй продавщицы; казалось, что и нет этой самой Москвы, что это мираж из букв, а вот тайга с оборзевшим гнусом и оводом – это настоящее, неподдельное, без автобусов и милиционеров, но с вечным шумом раскачивающихся верхушек деревьев в бесконечной тайге! С речными шумными перекатами, с зарослями малины и нежной морошки, с рыбой и вечерним чаем у костра из закопчённой кружки с сахарком – это было настоящим. Потом, спустя годы и годы, Матвей, вспоминая то первое своё поле, всякий раз возвращался от частностей работы, и снова работы, к этому чаю, крепко заваренному, к самой кружке, которую, чем ближе к зиме, было всё приятнее держать в ладонях, согревая их, к его скромному запаху грузинского чая, чёрной его смолистости и вкусу. И в конце концов завёл дома себе точно такую же кружку, которые попадались ему и в балках Чукотки, и на увалах предгорий Кавказа, и на буровых Ямала. Как память о спасительном горячем чае с сахаром или без, с её горячими боками и дымком над коричневой поверхностью. Пожившие и поскитавшиеся геологи поймут Матвея безо всякого дополнительного объяснения. Кружке мы обязаны и теплом, и… всем.

Прошло много лет. Половина века и больше. Вот и у меня уже какое утро, часто в четыре утра, реже в три, рядом со мной дымится кружка с уже заваренным зелёным чаем. Грузинского, номер два, уже не найти. Всегда рядом со мной на полке стоит белая, со следами губ и пальцев (специально не отмываю), эмалированная старая кружка! Я писал ночами эту повесть, отдавая свой персональный долг всем, кто до меня работал в геологии в СССР, кто писал для меня и таких, как я, книги, влюблял меня в профессию.

А в тот день конфитюр оказался неожиданно приторным, но пошёл на ура, ситро – шипучим, и мы, разливая его по гранёным стаканам, переглянулись и, сведя стаканы в чоке, решили, что всё уже хорошо! И что сто лет не пившие ситро, мы ничего от этого не потеряли, но, увы, соскучились. И, поблагодарив продавщицу, вышли на крыльцо и, возможно, в последний раз в этом сезоне, свернули себе из газетной нарезки самокрутки с махрой и отчаянно задымили, прикуривая от одной на двоих спички. Так как уже заканчивался багряный сентябрь, наступал прозрачный октябрь, сознание грело незнакомое состояние школьника, пропускающего школу по причине невозможности в неё попасть, и снисходительное отношение к школьным товарищам, которые вот уже месяц по утрам тянутся в школу, в то время как Матвей и настоящий товарищ по партии, Василий, стоят на крыльце чайной в очень далёком от Москвы посёлке, да ещё и смолят самокрутки, что уж совсем не совмещалось с понятием «школьник».

23 мая 2018 года

Примечания

1

Оберег, запрет, страх (эвенк.).

2

Бабушка (эвенк.).

3

Дедушка (эвенк.).

4

Благодарность (эвенк.).

5

Хозяйка мира (эвенк.).

6

Хорошо (эвенк.).

7

Небылица (эвенк.).

8

Бурундук (эвенк.).

9

Парень (эвенк.).

10

Синица (эвенк.).

11

Человек (эвенк.).

12

Внук (эвенк.).

13

Пусть молния поразит твой дом! Пусть твоих детей заберёт Мать Огня! (вост. – хант.)

14

Гроза (сиб. диал.).

15

Ин. 8:2-11. – Примеч. авт.

16

Ох, Алексей, глупый ты человек! (вост. – хант.)

17

Мать Огня мне помогает! (вост. – хант.)

18

Родительский дом; здесь – место для жизни духа (вост. – хант.).

19

Буквально – люди огня (вост. – хант.).

20

Старинное название лиственницы; собственно, современное название произошло именно от древнего.– Примеч. авт.

21

Быстрая река (вост. – хант.).

22

Белые люди (вост. – хант.).

23

Человек (вост. – хнт.).

24

Похлёбка из осетра (вост. – хант.).

25

Буквально: тёмный лес (темнохвойная тайга) – (вост. – хант.).