Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

Путь наверх, по широкой парадной лестнице, был довольно долог, и Ржевский воспользовался этим, чтобы продолжить разговор:

— А что за графиня, по-твоему, должна здесь жить?

— Старая графиня, которая обладает тайным знанием.

— Тайным знанием?

— О том, как выигрывать в карты. Скажет она, например, что при игре в фараон тебе надобно ставить на тройку, семёрку и туза… И ты выиграешь, если послушаешь совета.

Ржевский внимательно посмотрел на товарища:

— На вид не пьян. Но, судя по всему, рейнское подействовало. Сколько оставалось в той бутылке? Половина? А тебя эдак развезло!

— Рейнское ни при чём, — возразил Пушкин. — Но сейчас, когда судьба моя висит на волоске, мне приходят странные идеи о моём будущем. К примеру, что я мог бы сочинять прозу.

— Прозу? — удивился Ржевский. — Ты же поэт. Не дури.

— О графине повесть вышла бы недурная, — возразил Пушкин, но привести доводов не успел, потому что лакей открыл перед ним двери обеденной залы.

За столом как раз доедали очередное блюдо — печёную телятину, почти скрытую под слоем растопленного сыра. «Опять сыр», — подумал Ржевский, стараясь не морщиться, но душевная борьба на его лице осталась незамеченной. Все смотрели на Пушкина.

Пушкин в свою очередь оглядел собрание, ничего не понимая, ведь поручик так и не объяснил, зачем привёз друга сюда.

Первой опомнилась хозяйка дома, то есть Тасенькина матушка.

— Оу! — воскликнула она на английский манер. — Не может быть! Князь, посмотри, кого к нам привёз Александр Аполлонович. Такая честь для нас! Скорее встречай гостя.

Князь Иван Сергеевич послушно отложил вилку и нож, а затем с приветливой улыбкой произнёс:

— Рад видеть в нашем доме. Весьма рад. Надеюсь, вы — любитель сыра?

Обходя стол и направляясь к дверям залы, Иван Сергеевич приостановился возле жены и тихо спросил:

— Душенька, а кто к нам приехал? Что-то я его не узнаю.

Княгиня Мещерская ответила громко и сердито:

— Ах ты, сырная голова! Разве не помнишь, о чём мы здесь говорили менее часа назад? Это же Пушкин к нам приехал. Сам Пушкин!

— А! — протянул князь. Он подошёл к Пушкину и повторил: — Весьма рад.

Хозяин и гость пожали друг другу руки, а затем Ржевский повёл Пушкина вокруг стола, представляя всем присутствующим: княгине Софии Сергеевне, Анне Львовне Рыковой и прочим.

Когда Пушкин прикладывался к руке Тасенькиной матушки, поручик на всякий случай предупредил:

— Княгиня Мещерская страдает англоманией, но, как меня уверили, это почти не заразно.

Княгиня расхохоталась по-английски:

— Хо-хо-хо! Александр Аполлонович всё шутит.

Затем настал черёд старушки Белобровкиной. Поэт долго не отпускал её сухонькую руку, вглядывался в морщинистое лицо и вдруг пробормотал едва слышно:

— Нет, плохая из неё графиня, — но Белобровкина вопреки своей глухоте расслышала.

— Из меня плохая графиня? С чего это?

Ржевский решил, что и здесь должен предупредить. Правда, он не знал, как назвать состояние Пушкина, которое подметил ещё на лестнице, — когда вроде пьян, а вроде и нет:

— Не обращайте внимания. У господина Пушкина… временное помешательство. День и ночь занимается сочинительством, вот голова и устала. Но не волнуйтесь. Это не опасно. Только временами бред начинается. О какой-то графине. Вы на свой счёт не принимайте.

— Как же не принимать? — обиженно возразила Белобровкина. — Я ведь — графиня.

— Графиня? — переспросил Пушкин. — Невероятно!

— Но вы же — матушка князя, — заметил Ржевский. — Стало быть — княгиня. Или запамятовали?

Белобровкина обиделась теперь уже на поручика:

— А ты думаешь, я из ума выжила? Я всё помню. Когда выдали меня за князя Сергея Васильевича Мещерского, я княгиней стала, но тот уж очень рано умер. Мне всего-то двадцать девятый год шёл. Я погоревала, конечно, но затем подумала: «Отчего снова замуж не выйти?» И вышла за графа Белобровкина. С тех пор я графиня. И даже после смерти графа осталась графиней, потому что ни за кого больше не вышла. Так-то вот!

— Невероятно! — повторил Пушкин. — И прошу простить меня. Я ничего дурного не хотел сказать. Просто я задумал повесть о графине…

— А обо мне ничего не хотите сочинить? — встряла Анна Львовна.

Поэт посмотрел на неё, будто вглядывался в своё туманное будущее, но ничего там не увидел. Не желая обижать даму, он ответил:

— Возможно, позже.

— То есть не хотите? — не отставала Рыкова. — Даже стихи? Что-то вроде «Пред богинею колени робко юноша склонил…»

Пушкин сразу узнал своё сочинение:

— Вам понравилась моя «Прозерпина»?

— Местами, — ответила Рыкова. — Я бы дала вам, юноша, несколько советов, как её улучшить.

— Возможно, позже, — повторил поэт, явно потеряв к Рыковой всякий интерес.

На лице Анны Львовны появилось недовольное выражение. Беседа могла кончиться плохо, но Белобровкина снова перетянула внимание на себя:

— Так о чём, говоришь, повесть-то твоя?

— О графине.

— А повесть страшная?

— Вы угадали.

— Повесть о графине… Значит, в этом графине ядовитый напиток, — уверенно заключила Белобровкина.

— Нет-нет, я имел в виду графиню, не графин, — поправил Пушкин, но старушка не слушала и начала ворчать:

— Ох уж нынешние сочинители! Всё время у них страсти какие-то. То травят кого-то, то душат, то топят.

— Или всё же она, — пробормотал поэт.

— Что-то не очень любезен твой Пушкин, — продолжала ворчать Белобровкина, обращаясь к Ржевскому. — И вином от него пахнет.

За Пушкина вступился генерал Ветвисторогов:

— Графиня, вы слишком строги. Почти не пахнет, — сказал он. — А вот от Ржевского в былые времена так пахло, будто он нарочно пил, чтобы винным духом всех приличных людей от себя отпугивать.

Поручик поспешил представить Пушкина генералу, пока не всплыли новые подробности, а затем повёл поэта дальше вокруг стола — к Пете Бобричу.

Тасеньку познакомили с гостем последней, как велела Рыкова, но теперь Ржевский полагал, что это всё только кстати.

Едва Пушкин обменялся любезностями с «барышней», как поручик воскликнул:

— Нет! Здесь беседовать неудобно! — и, отодвигая Тасеньку от стола вместе со стулом, подмигнул Пушкину. — Пойдёмте вон в тот дальний угол, сядем в кресла.

Общество пришло в движение — даже князь, успевший вернуться к еде,