Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

— Нет-нет, — нарочито любезно сказал Ржевский. — Не смею отрывать вас от трапезы. Продолжайте кушать. А мы с Таисией Ивановной и с господином Пушкиным немного побеседуем вон там в уголке и сразу к вам присоединимся.

Анна Львовна оставаться за столом не хотела.

— Я бы тоже побеседовала с вами… то есть с Пушкиным, — сказала она, однако Ржевскому это портило весь план.

— Дражайшая, любезнейшая Анна Львовна, — сказал поручик, бросаясь к Рыковой и придвигая её стул плотнее к столу. — Я хотел всё же преподнести свадебный подарок Таисии Ивановне и подарить ей пять минут наедине с Пушкиным… ну почти наедине. Вы ведь добрейшее существо, и вообще ангел, — продолжал он, удерживая стул, чтобы дама не могла встать. — Вы, конечно, разрешите мне сделать этот небольшой презент невесте.

— А жених не возражает? — ехидно спросила Анна Львовна.

Петя Бобрич был растерян, поэтому просто развёл руками и пожал плечами. Тасенька тоже немного растерялась. Однако Ржевский своими уверенными действиями всё же добился цели: Анна Львовна вернулась к трапезе, а он сам, Тасенька и Пушкин расположились в креслах в дальнем углу обеденной залы, где можно было вести беседу, которую никто не подслушает, если говорить приглушённо.

Тасенька несколько мгновений смотрела на Пушкина, будто на чудо.

— Александр Сергеевич, — взволнованно начала она, — позвольте мне выразить восхищение вашим талантом. Хоть вам и говорили сто раз…

Ржевский кашлянул.

— Это всё после, — тихо и строго сказал он. — Таисия Ивановна, разговор сейчас будет серьёзный.

— О чём? — так же тихо спросила Тасенька.

— Вы ведь хотели познакомиться с Пушкиным?

— Да.

— Я вас познакомил. Вы довольны?

— Конечно, — пробормотала Тасенька.

— Тогда не откажите в просьбе.

— Но что я могу для вас сделать?

— У Александра Сергеевича пропала рукопись. Всего три листка, но чрезвычайно важных. Содержание рукописи таково, что в полицию заявлять нельзя. А если рукопись окажется не в тех руках, Александр Сергеевич может угодить на сибирскую каторгу.

Поэт, всё это время молча слушавший диалог Тасеньки и поручика, решил вмешаться:

— Погоди, Ржевский. Зачем этой милой барышне знать о нашем деле?

— Барышня поможет нам найти рукопись, — пояснил Ржевский.

— Я? — удивилась Тасенька.

— Она? — удивился Пушкин.

— Да, — уверенно ответил поручик. — Таисия Ивановна в таких делах имеет большой опыт. Прошлой зимой помогла предотвратить убийство важного чиновника. Минувшим летом помогла мне отыскать пропавшую крепостную. Вот и пропавшую рукопись отыщет. Думаю, за пару дней это дело распутает. Таисия Иванова у нас умница.

— Вы меня переоцениваете, Александр Аполлонович, — сказала Тасенька. — Я даже не знаю, с чего начать. Может, вам обратиться к кому-то другому?

— Не к кому нам обратиться, — заверил её Ржевский. — Частный сыщик в любом случае с полицией связан. Может донести. Нам нужна особа, которая при любых обстоятельствах будет действовать в интересах Александра Сергеевича. И эта особа — вы, ведь так восхищаетесь его талантом и так хотели познакомиться.

— Но я… не могу, — чуть запинаясь, проговорила Тасенька.

— Вам что, безразлична судьба Александра Сергеевича? — спросил поручик.

— Разумеется, нет! — с жаром возразила Тасенька, но тут же притихла, оглянувшись на тех, кто сидел за столом. — Я прекрасно понимаю, что если такой поэт, как Пушкин, окажется в Сибири, русская литература понесёт невосполнимую утрату.

— Вот! — Ржевский многозначительно поднял указательный палец. — Русскую литературу спасать надобно, Таисия Ивановна. А вы упираетесь.

— Я вовсе не упираюсь, — возразила Тасенька. — Но вы должны меня понять: я невеста в круговороте предсвадебных хлопот. А для того, чтобы искать рукопись, я должна поехать с вами туда, где она пропала. Но как я поеду? Кто меня отпустит? Это ведь скандал, если я уеду с двумя мужчинами, пусть даже один из них — шафер.

Очевидно, Тасенька надеялась объяснить Ржевскому, что просьба его невыполнима, но тот был непреклонен:

— Так придумайте что-нибудь, Таисия Ивановна, — сказал он строго, как в начале разговора. — Судьба русской литературы на кону.

Тасенька тяжело вздохнула, опустила голову и сложила руки на коленях, так что могло показаться, будто она молится. Пушкину стало не по себе.

— Право, Ржевский, — сказал он, — это слишком. Ты не можешь требовать от барышни, чтобы она забыла обо всём ради меня.

— Ради русской литературы, — поправил поручик, многозначительно покосившись на Тасеньку.

— Да брось, — отмахнулся Пушкин. — Я, конечно, в поэзии величина весьма заметная, но равнять мою судьбу с судьбой всей нашей литературы…

— Так это не я сказал, — возразил Ржевский. — Это Таисия Ивановна сказала.

— И всё же… — начал было Пушкин, но Тасенька его прервала:

— Придумала, — радостно сообщила она и вся засияла.

— Что придумали? — не понял Пушкин.

— Как мне поехать с вами и при этом избежать скандала.

— И как же? — с широкой улыбкой спросил Ржевский, весьма довольный, что план его осуществился, то есть Тасенька теперь участвует в деле.

— Я переоденусь в одежду своей горничной: надену сарафан, душегрейку, платок. И никто меня не узнает. Тогда я смогу поехать с вами, а затем вернуться. То, что непозволительно барышне, крестьянке можно.

— Экое превращение! — улыбнулся Пушкин. — Барышня-крестьянка. — Он вдруг задумался: — А неплохой сюжет для повести…

— Опять бредишь прозой? — строго спросил друга поручик. — Оставь. Не время сейчас. Лучше давай обговорим, как нам всем троим с этого обеда улизнуть, чтобы не вызвать подозрений.

Глава третья,

в которой выясняется, что русская литература подверглась страшной опасности

Самый простой план — самый лучший, поэтому Ржевский предложил дружно покинуть залу под предлогом, что живот прихватило.

— У всех троих разом? — с сомнением спросил Пушкин.

— А почему нет? — возразил поручик. — Разве так не бывает? Вот когда я служил в Мариупольском полку, то у нас случалось, что весь полк…

— Я не могу, — перебила Тасенька. — Если я стану жаловаться, что живот болит, все подумают, что я беременна. То есть ещё до свадьбы. Это скандал.

— Я тоже не хочу болью в животе отговариваться, — подхватил поэт. — Не эстетично.