Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

Никита вгляделся в гостью:

— А гостья-то непростая! — воскликнул он. — Барышня переодетая.

Тасенька ответила ему нарочито просто:

— Вовсе я не барышня. Я барышнина горничная.

— Нет, — улыбнулся Никита. — Ручки вон какие белые да нежные. И личико тоже. У горничных такого не бывает.

Тасенька на этот раз смутилась:

— Ладно, признаюсь. Я барышня. Только не говори никому.

— А зачем же вы сюда явились, барышня? — с поклоном спросил слуга. — Неужто и вправду сможете бумаги найти?

— Надеюсь на это, — снова обретя уверенность, ответила Тасенька. — Но ты, Никита, должен мне помочь. Я тебя стану спрашивать, а ты рассказывай всё, как в точности было. Ничего не утаивай. Любая подробность может иметь большое значение.

— Спрашивайте, барышня.

Ржевский и Пушкин молча переминались с ноги на ногу, а Тасенька огляделась и подошла к секретеру, на откинутой столешнице которого теперь царила идеальная геометрия. Все бумаги были сложены в аккуратные стопки. Чернильница, пресс-папье и прочие вещи из письменного набора располагались на одинаковом расстоянии друг от друга. Даже два пера, торчавшие из чернильницы, торчали не как-нибудь, а смотрели в противоположные стороны.

— Я вижу, Никита, ты порядок любишь, — наконец произнесла Тасенька.

— Я к барину Александру Сергеичу на то и приставлен, чтобы порядок был, — ответил пожилой слуга.

— А сегодня, когда барин ушёл обедать, ты порядок в его бумагах наводил?

— Навёл немного.

Пушкин вздохнул и посетовал:

— У меня в бумагах своя система, которая только кажется беспорядком, а Никита всё перекладывает. Бывает, он так переложит листы, что я после ищу целый день.

Никита понурился, а Пушкин, видя это, поспешно добавил:

— Правда, его порядок порой лучше моего. Никита мне некоторые черновики с «Онегиным» перекладывал, а я в итоге решил порядок глав поменять.

Тасенька улыбнулась, но думала при этом о чём-то своём.

— Значит, — снова обратилась она к Никите, — когда твой барин ушёл обедать, ты все бумаги на секретере аккуратно разложил?

— Разложил.

— А после ты из номера отлучался? Тебе ведь тоже надо обедать.

— Да, — сказал Никита. — Я ходил в трактир неподалёку, поел и скоро вернулся.

— И сколько времени тебя не было? — уточнила Тасенька.

— Полчаса, наверное.

— Значит, ты вернулся раньше барина?

— Да.

— А бумаги лежали всё так же?

Никита задумался.

— Нет, — наконец произнёс он. — Я их сложил уголочек к уголочку, а когда вернулся, они неровно лежали, будто шевелил кто. Я решил, что сквозняк.

— А ты окна проверил? — насторожилась Тасенька.

— Проверил, — ответил Никита. — Закрыты были, но мало ли в гостиницах щелей! Откуда только не дует! Так что я снова бумаги поправил, чтоб ровно лежали.

— А когда же стало ясно, что пропали три листа?

— Когда явился барин Александр Сергеич. Он по обыкновению пожурил меня, что я бумаги переложил.

— И он сразу начал искать листы? — спросила Тасенька.

— Не сразу, — ответил слуга. — Барин откуда-то бутылку вина принёс початую, так что сперва сдвинул все бумаги в сторону и эту самую бутылку на пустое место поставил. — Никита подошёл к секретеру и показал место, где стояла бутылка.

— А дальше? — продолжала спрашивать Тасенька.

— Велел мне сбегать за бокалом. Я побежал на кухню, дали мне там бокал для барина. Возвращаюсь, а барин кричит: «Куда ты дел листы со стихами⁈» Я говорю: «Да вот они тут все лежат». А барин сказал, что не хватает новых, которые с самого верху лежали.

— Значит, пропавшие три листа лежали сверху? — снова уточнила Тасенька.

— Выходит, что так, — согласился Никита. — Я порядок не менял. Просто положил стихи отдельно, письма — отдельно, а барские шалости — отдельно.

— Шалости? — не понял Ржевский.

Никита обернулся к нему и обстоятельно пояснил:

— Это рисунки дерзостные с подписями, которые даже друзьям показать совестно. Барин ими бумагу марает, а бумаги эти после в печку кидает.

— А из шалостей что-нибудь пропало? — спросил поручик.

Вместо Никиты ответил Пушкин:

— Ничего не пропало. По крайней мере, ничего из того, что я помню. И письма все целы. Пропали только три листа со стихами. — Он вздохнул. — Потому я не верю, что бумаги похитил недоброжелатель. Если бы кто-то хотел мне навредить, то скорее взял бы листы с рисунками. Он не имел бы времени читать стихи. Не имел бы времени понять, что в некоторых строках сокрыт мой приговор.

— Зачем читать? — не понял Ржевский. — Не проще ли сгрести в охапку сразу все бумаги, а разбираться после?

— А ведь верно, — согласился Пушкин. — Почему взято только три листа?

Тасенька начала рассуждать вслух:

— Если взять всё, пропажа обнаружится гораздо быстрее. К тому же такую кипу бумаг трудно вынести незаметно. А если взять три листа, их можно спрятать куда угодно.

— Но почему именно эти листы? — не понимал Пушкин.

— Полагаю, простая случайность, — сказала Тасенька. — Неизвестный зашёл в номер, взял то, что лежало сверху, и поспешил скрыться.

— Но Никита сказал, что были потревожены все бумаги. — Пушкин посмотрел на своего слугу. — Так?

— Так, батюшка Александр Сергеич, — последовал ответ. — А помнишь, ещё давненько в Петербурге случай был? Ты из квартиры отлучился, и вдруг приходит человек незнакомый. Он просил, чтобы я его пустил к тебе в кабинет. Говорит: «Подожду там твоего барина». Я ответил, что нельзя. А он тогда мне пятьдесят рублей предложил, чтобы я ему твои бумаги дал посмотреть. Я, конечно, отправил его куда подальше.

— А это оказался полицейский шпион, — закончил Пушкин.

— Может, и теперь — шпион? — предположил Никита.

— Сомнительно, — сказала Тасенька. — Шпион забрал бы больше, чем три листа. Он бы забрал столько, сколько можно унести за пазухой.

— Но зачем он перебирал бумаги? — не понимал Пушкин. — По повадкам очень похоже на шпиона.

Тасенька продолжала рассуждать вслух:

— Думаю, ему нужны были именно стихи. А откуда он мог знать, что Никита складывает стихи отдельно? Поэтому неизвестный осмотрел всё, увидел стихи, схватил и ушёл.

— Но кто этот неизвестный? — продолжал спрашивать