Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

— Дама направилась туда? — уточнил поэт.

— Да. — Извозчик кивнул. — Я удивился, отчего она не велела мне к дверям дома подъехать. Думал, может, её дом на углу стоит, но нет. Смотрю: идёт-идёт по переулку и никуда не заходит. Я посмотрел, развернулся и поехал.

Поэт поглядел в тёмную даль переулка, освещаемую лишь редкими огнями из окон, и досадливо вздохнул.

— Нарочно след запутывала. Как же мы её теперь найдём?

Ржевский задумался:

— Неужто придётся весь переулок опрашивать?

Тасенька тоже задумалась:

— Или всю округу, ведь дама, возможно, живёт не в этом переулке, а на одной из соседних улиц.

— Делать нечего, — вздохнул Ржевский. — Будем опрашивать.

Пушкин расплатился с извозчиком и отпустил его, а поручик велел Ваньке завернуть в указанный переулок, как вдруг услышал, что конские копыта чавкают по осенней грязи как-то особенно смачно. Переулок был немощёный, поэтому из-за осенней распутицы стал почти болотом.

— Эй! Погодите-ка! — воскликнул поручик и спросил своего слугу-возницу: — Ванька, где у нас фонарь?

Фонарь вскоре был извлечён из ящика, расположенного под облучком. Ещё некоторое время ушло, чтобы зажечь свечу в фонаре, после чего Ржевский вручил этот фонарь Пушкину и сказал:

— Сухую тропинку с краю видишь? Иди по ней.

Поэт с фонарём двинулся вперёд по переулку, а Ржевский, следуя рядом в экипаже по самой грязи, вглядывался в тропинку и повторял:

— Ага, так, так…

Тропинка тянулась по правой стороне переулка вдоль стены некоего дома, а затем — вдоль ограды следующего.

— А что мы ищем? — не понял Пушкин.

— Да, — подала голос Тасенька, по-прежнему сидевшая в коляске рядом с поручиком. — Александр Аполлонович, мне тоже интересно.

— Ищем, где тропинка заканчивается.

Они миновали ещё три дома, как вдруг Пушкин остановился, не зная, куда ступить. Тропинка обрывалась возле больших ворот, из которых, судя по всему, часто кто-то выезжал, ведь земля перед ними основательно раскисла.

— Ну вот и приехали, — подытожил Ржевский.

— Куда? — спросил Пушкин, но Тасенька всё поняла.

— Александр Аполлонович, как же я сама не сообразила!

Поэт всё ещё не понимал, так что Ржевский пояснил:

— Видишь, сколько здесь грязищи? Только одна тропинка и есть, чтобы пройти и не запачкаться. Готов биться об заклад, что наша дама не стала бы по грязи шлёпать. Значит, с тропинки не сходила. То есть живёт на этой стороне улицы в одном из пяти домов, которые мы миновали. Дальше по переулку уйти не могла. На другую сторону переулка перебраться тоже не сумела бы — грязь!

Пушкин сразу повеселел:

— Значит, мы почти у цели. Предлагаю разделиться. Я постучусь в ближайшие два дома… Но только надо придумать достойный предлог, чтобы прислуга назвала нам имена хозяев. Как назло, ничего на ум не идёт.

— Зато к нам кто-то идёт, — ответил Ржевский и пробормотал: — Кажется, Фортуна снова улыбается.

По переулку, в потёмках нащупывая ногами спасительную тропинку, шёл запоздалый прохожий. Ржевский спрыгнул из коляски прямо в грязь, а затем чуть ли не бегом поспешил к прохожему и преградил ему путь.

— Дружище! — воскликнул поручик. — Умоляю! Моё счастье и судьба в твоих руках.

— Что? — прохожий замер перед Ржевским, а затем отшатнулся, ведь если тебя останавливают в тёмном переулке, обычно это заканчивается плохо.

— Умоляю: укажи мне, где она живёт! — с надрывом произнёс поручик.

— Кто «она»?

— Она, — многозначительно повторил Ржевский. — Прелестница. Богиня. Тёмно-русая брюнетка. Личико чертовски милое. А талия! Ах! Двумя пальцами обхватить можно. Ты меня понимаешь?

Прохожий хмыкнул:

— Понимаю.

— Тогда укажи мне! Укажи её дом!

— Зачем тебе?

— Я осыплю её порог цветами! Я буду петь серенады у неё под окнами!

— А вот этого не надо, — сказал прохожий. — Мне что прикажешь — тоже твои серенады слушать? Я же тут рядом живу.

— Хорошо, обойдусь без серенад, — согласился Ржевский. — Но умоляю: укажи мне её дом.

— Да вон он. — Прохожий указал на третий дом, считая от перекрёстка.

Это было каменное здание, по архитектуре удивительно похожее на крестьянскую избу в три окна, но растянутую. В результате «растяжения» на первом и единственном этаже получилось пять окон, а чердачных окошек под крышей стало два. Белая лепнина очень напоминала резные деревянные украшения, особенно издали. Стены здания, тёмно-зелёные, походили на замшелый сруб.

— Благодарю, дружище! — выдохнул поручик. — А теперь сделай меня счастливейшим из смертных и скажи мне её имя. Я буду повторять это имя, как молитву.

Прохожий снова хмыкнул:

— Эх, гусары. — И добавил: — Адель Эмильевна Хватова. Жена надворного советника Панкрата Терентьевича Хватова.

С этими словами он аккуратно обогнул Ржевского и скрылся в дверях дома, расположенного чуть дальше по переулку — по соседству с домом Хватовых.

Пушкин, всё так же держа в руке фонарь, подошёл к Ржевскому и со смехом произнёс:

— Браво! Я вот всё думаю, не пойти ли мне в гусары. Твой мундир позволяет выведать что угодно у первого встречного. А мне, фрачнику, пришлось бы куда труднее.

Меж тем Ванька, повинуясь указанию Тасеньки, сдал назад, так что коляска, в которой она сидела, оказалась возле Ржевского и Пушкина.

— А что теперь? — спросила Тасенька. — Нанесём визит Адели Эмильевне? Но прилично ли это будет? Для визита без приглашения время позднее.

— Верно, — отозвался Ржевский. — Время позднее, Таисия Ивановна, поэтому сейчас мы с Александром Сергеевичем отвезём вас домой, а уж после решим, что нам делать с этой Аделью.

— Нет, — запротестовала Тасенька. — Ведь сейчас будет самое интересное. Я не засну, если не буду знать, вернул ли Александр Сергеевич свою рукопись!

— За меня не волнуйтесь, — сказал Пушкин. — Теперь всё будет хорошо.

Глава четвертая,

в которой дело оборачивается вовсе не так хорошо, как ожидалось

Когда Ванька остановил коляску у ворот дома Мещерских, было не так уж поздно по светским меркам. Около семи часов вечера. Однако Ржевский решил, что Тасеньке следует вернуться к себе. Он всё ещё пытался заботиться о том, чтобы никто ничего не подумал, а значит, чем меньше времени Тасенька провела бы вне дома, тем меньше было шансов, что кто-нибудь что-нибудь подумает.

Правда, как только коляска приблизилась к дому,