Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

поручик усомнился в том, что всё рассчитал верно. Сидя на облучке рядом с Ванькой, Ржевский ещё издали увидел, что в окнах обеденной залы по-прежнему ярко горит свет. Получалось, что гости ещё не разошлись, а Тасеньке было бы гораздо удобнее пробираться в свои комнаты, если бы дом уже уснул.

— Я выйду здесь, — подала голос Тасенька, сидевшая в коляске рядом с Пушкиным. — Проберусь через чёрный ход. Не провожайте.

— Как скажете, Таисия Ивановна, — отозвался Ржевский. Он уже готов был спрыгнуть с облучка, чтобы галантно помочь Тасеньке выйти из экипажа, но поручика опередил Пушкин — первый выбрался из коляски.

— Ах, Александр Сергеевич, ну зачем? — сказала Тасенька, однако оперлась на протянутую ей руку поэта.

— Благодарю вас, Таисия, за всё, — с чувством произнёс тот. — Прекрасная барышня-крестьянка из вас вышла. И прекрасный сыщик. Я очарован.

— Если я вам снова понадоблюсь, — сказала Тасенька, — я буду только рада. — Она смутилась. — То есть я обрадуюсь куда больше, если всё решится сегодня же, но если вдруг нет и если… К чему скрывать! Я ужасно довольна, что вы уговорили меня с вами поехать.

Тасенька отпустила руку Пушкина и уже готовилась быстро пересечь двор, чтобы пробраться в дом с чёрного хода, но вдруг тихо ахнула. На парадном крыльце виднелась тёмная мужская фигура, закутанная в осенний плащ.

Ограда дома была кованая, не глухая, поэтому тот, кто стоял на крыльце, мог видеть всё, что делается перед воротами. И, конечно, он слышал весь разговор! Ведь от крыльца до ворот было едва ли шагов двадцать.

Ржевский по очертаниям фигуры пытался угадать, кто же стоит на крыльце. На генерала Ветвисторогова было непохоже — тот широкоплеч, да и ростом довольно высок, а этот…

Вопрос решился сам собой, когда некто, закутанный в плащ, сошёл с крыльца и, сделав ещё несколько шагов в сторону коляски, проговорил:

— Таисия Ивановна…

Это был Петя Бобрич.

«Что ж так не везёт сегодня! — с досадой отметил про себя Ржевский. — Заботишься-заботишься, чтобы всё шло гладко и никто ничего не подумал… И вот тебе на! Теперь ещё и жених подумал кое-что!»

— Пётр Алексеевич, — в свою очередь проговорила Тасенька, сделав несколько шагов Пете навстречу и оказавшись с ним лицом к лицу: — Прошу вас, никому не говорите, что видели меня.

— Но что происходит? — спросил тот. Кажется, в его голосе не было ревности, но было подозрение.

— Я не могу вам объяснить, — ответила Тасенька. — Это не моя тайна. Могу лишь сказать, что речь идёт о судьбе всей русской литературы. Меня попросили о помощи. Если бы я отказалась, по моей вине русская литература могла бы понести невосполнимую утрату. Я знаю, это сложно понять, но…

— Вовсе не сложно, — возразил Петя. — Помните ли, Таисия Ивановна, что вы говорили мне о головных болях? Женщины обычно жалуются на головную боль, когда не могут позволить себе быть правдивыми. Поэтому сегодня за обедом, когда вы объявили вашей маменьке, что у вас болит голова, я сразу заподозрил неладное.

— Значит, вы не удивлены, встретив меня здесь в такой час, одетую в крестьянское платье?

— Нет. Я спрашивал себя, что могло заставить вас пойти на уловку. Ведь вы обещали мне, что в нашей семье вы не станете к такому прибегать, и мы всегда будем говорить друг другу правду. Сейчас вас извиняет то, что вы всё ещё находитесь под властью родителей. Очевидно, вы не надеялись найти у них понимание. Но как же я⁈ — последняя фраза была произнесена таким трагическим тоном, что Ржевский начал всерьёз беспокоиться, состоится ли Тасенькина свадьба.

— Пётр Алексеевич! — Тасенька взяла руки Пети в свои. — Мне пришлось надеть платье моей горничной, чтобы ненадолго съездить с господином Ржевским и с господином Пушкиным в одно место, точнее, в два. Надеюсь, что теперь всё будет хорошо, и русская литература вне опасности.

— А если нет? — спросил Петя, и на этот раз в его голосе послышалась ревность. — Чему вы будете рады, если судьба нашей литературы всё-таки останется под угрозой?

Тасенька сразу поняла, на что намекает жених. Тем более что он покосился на Пушкина. И не просто покосился, а так и замер в этой позе, не отрывая взгляд от поэта.

— Пётр Алексеевич, — с нарастающим возмущением заговорила Тасенька и даже выпустила Петины руки из своих, — но вы же знаете, как я люблю разгадывать загадки! Особенно когда они связаны с преступлением. Вы спрашиваете, чему я буду рада? Новой загадке, разумеется. А вы о чём подумали? О чём-то предосудительном? Полагаете, я дала повод? А мне казалось, что вы понимаете меня и, более того, готовы мне помогать разгадывать загадки.

Петя Бобрич выпрямился, с облегчением выдохнул и даже тихо засмеялся. Ревность исчезла без следа.

— Так вот в чём дело! Так бы сразу и сказали. Конечно, я понимаю вас. И никому не признаюсь, что вас сейчас видел. Надеюсь, со временем вы расскажете мне всё. А теперь до свидания. Ведь завтра мы увидимся? — Он снова взял руки невесты в свои и, склонившись, оставил на них по поцелую. Наконец отпустил, а напоследок кивнул Пушкину и Ржевскому. — Удачного вечера, господа.

За разговором никто не заметил, как во дворе у крыльца появился экипаж. Наконец, возница крикнул:

— Барин, ехать подано!

— Едем, — громко ответил Петя Бобрич, ещё раз поклонился и поспешил усаживаться.

Получалось, что дворовый человек Бобричей, управлявший экипажем, тоже мог кое-что слышать и кое-что подумать. Оставалось надеяться, что возница ничего не слышал и ничего не подумал.

* * *

Коляска, управляемая Ванькой, бодро катила по тёмным улицам Твери, а Ржевский и Пушкин, теперь имея возможность сидеть рядом, обсуждали план дальнейших действий.

Было совершенно очевидно, что незачем откладывать до утра визит к похитительнице рукописей. Но визит к незнакомой даме в столь позднее время мог окончиться неудачей.

— Мы так запросто к ней заявимся? — спросил Пушкин.

— А что такого? — возразил Ржевский.

— Время позднее, мы без приглашения. Вдруг она нас не примет? Что тогда? Не вламываться же к ней в дом?

— У тебя визитные карточки с собой? — осведомился поручик.

Пушкин порылся во внутреннем кармане сюртука и наконец достал оттуда прямоугольный кусочек тонкого светлого картона, на котором идеально ровным почерком