Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

Однако в самоваре вода кончилась, а других источников утолить жажду рядом не было, если не считать полбутылки рейнского. За водой послали Никиту.

— Рассказывайте, мадам, — велел поручик. — Вы были у Подвываловой?

Хватова заговорила:

— Мари, то есть Подвывалова, сказала, что листы со стихами не отдаст. Я объяснила ей всё, просила, умоляла, но она твёрдо сказала, что теперь бумаги принадлежат ей. А если Александр Сергеевич придёт в её дом, то не будет принят. Я ей сказала: «Это не твои бумаги. Ты укрываешь краденое». А Мари ответила: «Но ведь господин Пушкин не станет обращаться в полицию, не так ли?»

Пушкин нахмурился:

— То есть ваша приятельница понимает, что из-за этих листов меня могут сослать в Сибирь, но не согласилась их отдать?

— Да. — Хватова тихо всхлипнула.

— Но как она это объяснила? — спросил Ржевский.

— Никак, — последовал ответ. — Зато по её лицу я видела, что она что-то задумала. Это стало особенно заметно, когда речь зашла о том, что листы со стихами могут принести беду, если окажутся не в тех руках. А в конце разговора Мари улыбнулась.

— Улыбнулась? — ещё больше нахмурился Пушкин.

— Да. — Хватова всхлипнула уже громче. — Хитрой улыбкой. Я предположить не могла, что Мари такая коварная. Я думала, что она будет рада оказать услугу. Ах, как я могла так обмануться! Я думала, у нас с ней общие идеалы. Ведь мы состоим в одном поэтическом клубе.

— Так вы — поэтесса? — спросил Ржевский.

— Да, — ответила Хватова. — Я же вчера вам говорила. И Мари, кстати, тоже пишет стихи. Но я нигде не публикуюсь, а она публикуется в одном петербургском журнале. Мари обещала, что меня опубликуют там же, если я добуду ей листы со стихами Пушкина. Вы не помните моего рассказа?

Для Ржевского это был досадный промах, ведь если пытаешься закрутить с дамой роман, лучше не забывать подробностей, которые она сообщает о себе.

— Да-да, — спохватился поручик. — Вы и впрямь рассказывали. Как же я мог забыть!

Хватова тяжело вздохнула:

— А впрочем, забудьте. Теперь это не важно. Пусть услуга оплачена, ведь Мари получила от меня листы, но я сказала, что не хочу публикацию такой ценой. Даже если никто и никогда меня не опубликует, я не стану приносить в жертву свою совесть. — Она посмотрела на Пушкина: — Александр Сергеевич, простите меня. Простите, что всё так получилось. Я не думала… Я не хотела…

Вернулся Никита с графином воды, наполнил чашку и подал Хватовой. Дама сделала несколько больших глотков и снова разрыдалась.

«И откуда мнение, что вода успокаивает? — подумал Ржевский. — От воды только больше слёз. Вон Адель, как только хлебнёт, так слёзы в три ручья. И не перестанет, пока вода в ней не кончится».

Оглянувшись на стоящего рядом Пушкина, Ржевский развёл руками:

— Скверно получается. Что будем делать?

Поэт разом сник, а затем походкой арестанта направился в сторону окна, где на подоконнике стояла полупустая бутылка рейнского. Пушкин наполнил себе бокал и залпом осушил, а затем плюхнулся на ближайший стул. Уронив голову на руки, поэт всхлипнул, как если бы тоже собирался плакать.

«Ну вот! Тоже нахлебался», — подумал Ржевский.

Рейнское хоть и не могло считаться водой, но жидкостью — да. А значит, могло превратиться в слёзы. Если бы поэт начал плакать о своей печальной судьбе, то остановился бы нескоро.

Даже Никита заподозрил, что его барин собирается плакать. Слуга поспешно отставил графин с водой, который всё ещё держал в руках, и протянул своему господину платок.

Поручик понял, что надеяться не на кого — только на себя и свои силы.

— Отставить уныние! — громко скомандовал он. — Я знаю, что мы будем делать.

Пушкин взглянул на друга с надеждой.

— И что?

— Мы же знакомы с Рыковой, с Анной Львовной. А ведь она — председательница поэтического клуба Твери.

— Да, — тотчас отозвалась Хватова. — Госпожа Рыкова — председательница нашего поэтического клуба.

— Вот! — Ржевский энергично кивнул. — Я так и подумал, что Рыкова и Подвывалова связаны меж собой. А значит, мы можем на Подвывалову воздействовать. Вернее, будем воздействовать на Рыкову, а она — на Подвывалову. Так и возвратим листы.

— Верно! — воскликнул Пушкин, от волнения вскочив со стула. — Обратимся к Рыковой и попросим помочь. Думаю, она не откажет.

Поручик помотал головой.

— Нет, так просто мы к ней обратиться не можем.

— Почему? — спросил поэт.

— А если она потребует ответных услуг? Хочешь в её клубе доклады читать до конца жизни?

— Не хотелось бы, — согласился Пушкин. — Но мне кажется, у госпожи Рыковой есть совесть и чувство меры.

— А если тебе и впрямь кажется, что у неё это есть? — спросил Ржевский. — Вон как мы с Подвываловой промахнулись.

— Что ты предлагаешь?

— Я сам с Рыковой поговорю. А ты от греха подальше езжай к себе в деревню, но будь готов вернуться в Тверь сразу же, как я тебя письмом вызову.

— Зачем мне уезжать? — не понял Пушкин.

— Говорю же: от греха подальше, — повторил поручик. — Я намерен с Рыковой торговаться, добьюсь для тебя наилучших условий. А сам ты с ней торговаться не сможешь — расчувствуешься и уступишь. Сердце у тебя слишком доброе, а дамы этим пользуются. — Ржевский многозначительно посмотрел на Хватову.

— Это ты преувеличиваешь, — возразил поэт, но у поручика был ещё один довод:

— Мне твоё присутствие только мешать будет, потому что я собираюсь воздействовать на Рыкову особым образом — методом поручика Ржевского! Но когда ты рядом, этот метод на неё не действует.

— Я тихо в гостинице посижу.

— Не сможешь, — возразил Ржевский. — Придётся тебе со мной на обеды к Мещерским таскаться. Меня наверняка попросят, чтобы я тебя привозил, а я отказать не смогу. Я ведь шафер со стороны жениха. Так что беги отсюда, пока можешь.

— Уезжаю немедленно, — согласился Пушкин и обратился к своему слуге: — Никита, собирай вещи.

Хватова, услышав об этом, поняла, что её краткое знакомство с литературной знаменитостью окончено. Она встала с кресла, чтобы уйти, и ещё раз произнесла:

— Простите за всё, Александр Сергеевич. Мне ужасно жаль.

Пушкин,