Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

— Что я и говорил! Сердце у тебя слишком доброе. Дама тебе знатную свинью подложила, а теперь лепечет «простите», и ты готов всё забыть.

Хватова обернулась в сторону Ржевского, а тот продолжал:

— Нет, мадам, вы так просто не отделаетесь. Если действительно хотите, чтобы Александр Сергеевич вас простил, то должны мне помочь.

— Я готова, — пробормотала Хватова. — Но что я могу?

— Вы все порядки в вашем поэтическом клубе знаете, — пояснил поручик. — Мне эти знания пригодятся.

Конечно, это была уловка. Ржевский хотел продолжать знакомство с Аделью Хватовой и придумал предлог, чтобы дальше с ней видеться. На помощь этой дамы поручик не рассчитывал. Он рассчитывал только на свои силы, а в первую очередь — на мужскую силу, на «воздействие по методу Ржевского».

Увы, время было неблагоприятное. Осенью соблазнять труднее, чем в другие времена года, но речь шла о спасении друга, поэтому Ржевский должен был превзойти самого себя и именно осенью соблазнить Рыкову. Это казалось вдвойне трудно, ведь поручик сам говорил, что Анна Львовна из той породы женщин, которые никаких ухаживаний не принимают, но он должен был соблазнить её… либо, на крайний случай, Подвывалову. Ведь именно у Подвываловой сейчас находились украденные у Пушкина листы со стихами.

А что касается Хватовой, то с ней Ржевский решил держаться прежнего плана. После удачного завершения дела следовало замолвить за Хватову словечко перед Пушкиным — дескать, теперь дама заслужила прощение. А она, избавившись от груза, давящего на сердце, на радостях позволила бы Ржевскому называть её по имени. «Если позволит, роман закрутится сам собой», — уверял себя поручик, но до этого предстояло сделать ещё очень многое.

* * *

Никита собрал своего барина в дорогу очень быстро. Когда коридорный лакей, которому Пушкин велел принести счёт, наконец вернулся, Никита паковал последний чемодан.

Поэт отсчитал деньги, после чего предложил Ржевскому.

— Присядем на дорожку, как примета велит.

Они присели, а вместе с ними присела и Хватова, которая никак не уходила. Она постоянно изыскивала предлоги, чтобы задержаться на минутку, а затем ещё на полминутки.

После того, как Ржевский объявил Хватовой, что потребуется её дальнейшее участие в деле, она как-то сразу осмелела (если не сказать «обнаглела») и теперь стремилась подольше насладиться обществом Пушкина. Одно слово — поклонница! А о том, что её длительное пребывание в номере может стать пищей для сплетен, эта дама явно не думала.

Когда Пушкин с Ржевским встали, она тоже встала, судя по всему, намереваясь провожать поэта, пока тот не сядет в коляску. И именно в этот момент дверь номера открылась, а на пороге возник итальянец средних лет.

Выглядел этот итальянец обыкновенно — тёмненький, лысоватый, полноватый. Сюртук на нём был коричневато-красноватый — что-то среднее между этими двумя цветами, а жилет — зелёный, что в сочетании с белой сорочкой напоминало об итальянском флаге.

Всплеснув руками, итальянец проговорил с заметным акцентом:

— Господин Пушкин! Вы уже уезжаете? Как жаль! Как жаль! А я как раз хотел говорить с вами.

Будто не замечая остальных присутствующих, итальянец с нарочитым почтением поклонился Пушкину и сказал:

— Позвольте представиться. Я — Гальяни Павел Дементьевич, хозяин этой гостиницы.

— Очень приятно, — настороженным тоном ответил Пушкин.

— Я вижу, что вы торопитесь, — продолжал итальянец, — но прошу уделить мне несколько минут. Несколько коротких минут… и чуточку вашего таланта.

— Не понимаю вас, — всё так же настороженно ответил Пушкин.

— Я хотел просить, чтобы вы сочинили короткий стих для вывески моего ресторана. Вам ведь понравился мой ресторан? Вы же не откажетесь похвалить его?

Настороженность на лице поэта сменилась усталостью.

— Знаете, сейчас я как-то не настроен, — сказал он. — Давайте в другой раз.

— Понимаю, понимаю, — не отставал Гальяни, — вы торопитесь. Но я буду бесконечно счастлив, если сам Пушкин похвалит моё заведение.

— Вы же и так счастливы, — заметил Ржевский. — Ведь Пушкин останавливался в вашей гостинице. Причём в самом дорогом номере. Там даже табличка висит. Чего вам ещё?

Гальяни смутился. Ведь он прекрасно знал, что в самом дорогом номере его гостиницы Пушкин никогда не останавливался.

Однако смущение итальянца длилось недолго.

— Там висит табличка? — спросил Гальяни с почти искренним изумлением.

— Ну да, — ответил Ржевский. — Я в том номере живу, сам её видел.

— Ах, какое недоразумение! — Итальянец снова всплеснул руками. — Я сегодня же скажу, чтобы её перевесили в этот номер. Ведь именно в этом номере господин Пушкин останавливался уже не раз. Не так ли? — Хозяин гостиницы подобострастно взглянул на поэта. — Не понимаю, как табличка оказалась в другом номере. Тысяча извинений, господин Пушкин.

Усталость на лице поэта сменилась раздражением. Теперь он и сам вспомнил табличку, которую вчера видел в номере Ржевского. Табличка означала, что Гальяни бессовестно наживается на чужой славе, но если вчера это позабавило Пушкина, то теперь начало бесить.

Казалось бы, пустяк, но хозяину гостиницы оказалось мало таблички, «ошибочно» размещённой в другом номере. Войдя во вкус, Гальяни пришёл просить стихотворную похвалу ресторану!

И всё-таки Пушкин пытался быть вежливым:

— С вашего позволения, мне сейчас нужно ехать. — Он решительно направился к выходу.

Итальянец не унимался:

— А как же стихи для вывески? Ведь это не займёт много времени. Я бы даже заплатил вам. Я знаю ваши расценки.

— Да? — удивился Пушкин.

— Я знаю, что за поэму «Руслан и Людмила» издатель заплатил вам полторы тысячи рублей. Значит, по пятьдесят копеек за строку. Мне нужно всего четыре строчки, но я заплачу вам не два рубля, а больше. Пять рублей. А? По рукам?

Пушкин задумался.

— Знаете что? — произнёс он через несколько мгновений. — Я вам бесплатно сочиню. Запоминайте. Повторять не буду. — И продекламировал:

У Гальяни иль Кольони

Закажи себе в Твери

С пармезаном макарони

Да яичницу свари.

«Кольони» — это было неприличное итальянское слово, которое Гальяни, конечно, знал. Оно обозначало одну из интимных частей мужского организма или сам организм, если он своим поведением всем надоел.

Лицо итальянца, только что выглядевшее округлым, вытянулось от возмущения, а Ржевский загоготал:

— Гениально!

Пушкин ехидно улыбнулся:

— Как