Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

— Мы отклонились от темы, мадам. Скажите нам, что это за приятельница. Как её имя? Где она живёт?

— Вы собираетесь к ней поехать? — спросила Хватова.

— Да, — разом ответили Ржевский и Пушкин, так же разом кивнув.

— А может, лучше я сама к ней поеду? — предложила дама. — Завтра же с утра. Мне ужасно стыдно, и я постараюсь исправить то, что совершила.

Пушкин, помедлив мгновение, согласился:

— Да, мадам. Наверное, так будет лучше.

— Зовите меня Адель, — поправила дама. — Вы назвали меня так минуту назад.

— Я случайно, — ответил Пушкин. — Это была непозволительная вольность.

— Вам — позволительная.

— А мне? — спросил Ржевский.

Дама не ответила и снова обратилась к Пушкину:

— Вы меня прощаете, Александр Сергеевич? Клянусь, что я не хотела доставить вам неприятности. Я всё исправлю.

Пушкин пожал плечами. Наверное, он хотел произнести слова прощения, но Ржевский не дал ему это сделать и сказал:

— Сначала исправьте всё содеянное, мадам, а дальше посмотрим.

У поручика был свой расчёт в отношении Адели Хватовой. Пускай мучается стыдом и не находит себе места. А позже, когда пропавшие листы вернутся к законному владельцу, Ржевский собирался сам напомнить Пушкину о том, что дама заслужила прощение. Пушкин простит, и она будет так благодарна… Ржевскому, который оказал на друга влияние.

«Расплачется небось на радостях, и позволит мне звать её Аделью, — мечтал поручик. — Вот тогда и роман закрутится!»

Пушкин и Ржевский условились с Хватовой, что будут ждать завтра в гостинице, куда эта дама придёт не позднее полудня и принесёт листы. Также на всякий случай выяснили имя приятельницы. Ею оказалась некая Мария Сергеевна Подвывалова.

Далее Хватова попрощалась и поспешила в дом, где на неё сразу посыпались вопросы. Женский старческий голос заскрипел:

— Аделюшка, это ты? Куда пропала-то? — А мужской бас добавил: — Зачем из дома вышла? С кем ты там говорила?

— Человек приходил, — ответила Адель Хватова, переступая порог и закрывая за собой дверь. — Моя приятельница Мари, то есть Мария Сергеевна, просила с утра быть у неё.

Вопросы, очевидно, исходили от свекрови и мужа, а Хватова, отвечая, почти не соврала. Просто она не упомянула, что «человек» — вовсе не слуга, как можно было подумать, а сам Пушкин. Ведь он действительно просил её быть у приятельницы и забрать листы.

* * *

В десять часов утра Ржевский, согласно договорённости, явился в номер к Пушкину, чтобы вместе с другом ждать даму.

Никита застилал кровать барина, заодно собирая затерявшиеся среди скомканных простыней черновики с набросками новых стихов, а Пушкин, полностью одетый, сидел у окна, зевал и попивал кофе, чтобы взбодриться.

Столь раннее пробуждение было поэту несвойственно. Обычно в десять он только продирал глаза, затем прямо в кровати завтракал, читал что-нибудь или записывал рифмы, пришедшие на ум, а одевался ближе к обеду.

Ржевский в этом отношении не слишком отличался от Пушкина. Вставал в десятом часу, умывался, брился, одевался, похмелялся (если надо), а к делам приступал ближе к полудню.

Явившись в десять часов к Пушкину, поручик даже позавтракать не успел, поэтому заказал себе завтрак прямо к другу в номер. Правда, стола там не было, поэтому пришлось использовать откидную столешницу секретера.

Уплетая яичницу и хрустя круассаном, Ржевский ободрял Пушкина:

— Да придёт она, никуда не денется.

— А может, — проговорил поэт, задумчиво глядя в окно, — нам стоило всё-таки самим съездить к этой… как её?

— Подвываловой, — подсказал поручик и тут же ответил: — Нет. Подвывалова может отказаться нас принять.

— Но если ей нужны листы с моими стихами, значит, она тоже моя поклонница, — возразил Пушкин. — Ты ведь сам говорил: «Как не принять, когда предмет поклонения сам в гости приходит!»

— Это я вчера говорил. — Ржевский досадливо вздохнул, потому что не хотелось признавать свой промах: — Я тогда позабыл, что у дамы могут быть разные обстоятельства. Вот как у Хватовой оказалась свекровь. Так что пускай твои поклонницы сами меж собой договариваются. Ты только приготовь три листа на обмен. Думаю, просто так нам твои стихи не отдадут, а только в обмен на другие. Любовь поклонниц — она, знаешь ли, требовательная.

Так прошёл один томительный час. Поручик успел позавтракать, а Пушкин — выпить три чашки кофе. Затем друзья заказали в номер бутылку рейнского с закуской — отметить счастливое окончание дела, когда Хватова принесёт листы.

Увы, время тянулось невыносимо медленно. Бутылка, которая вместе с закуской обосновалась на подоконнике, была распечатана, вино распробовано, но дама всё не приходила.

Когда стрелки на часах показали без пяти полдень, а бутылка опустела наполовину, Пушкин начал волноваться. Поэт уже не мог усидеть на месте, ходил из угла в угол.

— Где же эта Хватова? Чёрт бы её побрал! Кажется, она нас обманула. Сидит, наверное, дома и посмеивается.

— Да брось! — возразил Ржевский. — Если б она хотела от нас отделаться, то вчера не стала бы из дома выходить.

Именно в это мгновение дверь номера открылась и на пороге появилась долгожданная гостья. Как и в прошлый раз, в серой шляпке, сером жакете и серой юбке.

— Наконец-то! — радостно воскликнул поручик, кидаясь к даме, чтобы отвести до ближайшего стула или кресла, но вдруг заметил на её лице следы слёз. Судя по всему, с заказом бутылки рейнского друзья поторопились — праздновать было нечего.

— Что? — с тревогой спросил Пушкин, а Хватова, переступив порог, печально промолчала. Лишь попросила:

— Можно мне воды?

Вода в номере нашлась только в остывшем самоваре, который стоял на откинутой столешнице секретера ещё с того времени, когда Ржевский здесь завтракал.

— Что с моими бумагами? — спросил Пушкин, усаживая гостью в кресло, а Никита протянул ей чашку с водой.

Хватова выпила воду, отдала Никите чашку и уже собралась ответить, но вместо этого зарыдала и начала судорожно рыться в сумочке.

Ещё оставалась слабая надежда, что из сумочки будут извлечены листы, но оттуда был извлечён белый кружевной платочек, который дама прижала к глазам.

— Простите, — пробормотала Хватова, немного успокоившись.

— За что? — разом спросили Ржевский и Пушкин, замерев перед ней и пристально глядя в лицо.

— За всё, — ответила