Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

— Вот и прекрасно, — сказал Ржевский. — Пускай прислуга эту карточку своей хозяйке отнесёт. Готов биться об заклад, что после этого нас примут самым радушным образом.

— Ты уверен? — Пушкин рассеянно вертел карточку в пальцах.

— Эта Адель — хоть и коварная особа, но твоя поклонница. А если предмет поклонения сам в гости приходит, как не принять!

— Но мы с ней не знакомы, — заметил поэт.

— Она тебя обворовала, и после этого не знакомы? — возразил Ржевский. — Ха!

— Формально — не знакомы.

— Да вот увидишь, что она тебя примет, — настаивал поручик. — Я буду не я, если откажется принять. В конце концов, мы ведь можем к её мужу пойти. Расскажем, как его жена по гостиницам шляется и рукописи ворует.

— А если он решит, что всё — клевета, и выставит нас вон?

— Да не сомневайся ты! — подбодрил друга Ржевский. — Все беды от сомнений! Делай, а уж там по обстоятельствам сообразишь. Нахрап, нахальство и находчивость — вот что сейчас нужно! И не ты ли говорил Таисии Ивановне, что всё будет хорошо?

— Я хотел её успокоить, — ответил поэт. — По правде говоря, в ту минуту я не задумывался, как может обернуться дело. А теперь задумался и вижу много препятствий.

Тем временем коляска въехала в тёмный переулок, который стал ещё темнее с тех пор, как Ржевский и Пушкин выискивали здесь тропинку среди грязи.

Ванька остановился напротив уже знакомого одноэтажного дома, напоминавшего растянутую крестьянскую избу. Во всех окнах горел свет, так что можно было не опасаться, что поздний визит разбудит хозяев.

И всё же Пушкин, выбравшись из коляски на сухую тропинку, тянувшуюся вдоль фасада, замер в нерешительности.

— Ты чего? — спросил Ржевский. — Вон же сбоку крылечко. Постучись в дверь и уверенным тоном скажи, что тебе надо видеть хозяйку дома по важному и срочному делу. Затем вручи карточку и более ничего не говори. Делов-то!

— Ну что ж, попробуем, — сказал поэт и, напустив на себя решительный вид, постучал.

Дверь открыл какой-то мужик. Из тех, которые могут одновременно исполнять должность и лакея, и истопника, и дворника, и сторожа.

— Чего стучите, барин? Время позднее, — сурово произнёс он.

Пушкин, стараясь сохранять решительность, ответил:

— Мне надо видеть хозяйку этого дома. По неотложному делу. — Он протянул мужику карточку. — Вот здесь написано, кто я. Передай хозяйке. Я жду.

Мужик взял карточку, пожал плечами и закрыл дверь. В освещённых окнах, через белую дымку штор, Ржевскому стали видны движущиеся силуэты. Очевидно, в доме что-то происходило, однако никто не спешил оказать Пушкину радушный приём.

Поручик, взглянув на друга, всё так же стоявшего у крылечка, повторил своё недавнее пророчество:

— Я буду не я, если Адель Хватова откажется тебя принять.

Прошло ещё несколько минут. За дверью дома послышалось какое-то движение, а затем всё тот же мужик выглянул на улицу и вернул Пушкину карточку, произнеся нарочито официальным тоном:

— Хозяйка велела ответить: не имеем чести вас знать, поэтому принять никак не возможно.

Слуга помедлил, а затем более приветливо добавил:

— Вы домом-то не ошиблись, барин?

— Даже не знаю, — пробормотал Пушкин.

Дверь сразу закрылась, а поэт подошёл к коляске, задумчиво уселся рядом с Ржевским и с горькой иронией заметил.

— Похоже, что ты — это не ты. Как же теперь быть?

Ржевский молча почесал в затылке. Поручик никак не предполагал, что стратегия из трёх «нах» — нахрап, нахальство и находчивость — себя не оправдает.

«Фортунушка, — мысленно обратился Ржевский к богине судьбы. — Что же ты не хочешь помочь? Ты же всегда меня выручала, когда дело не касалось карт. А теперь? Неужели Сашка Пушкин у тебя в немилости? Или в немилость впал я? Или мы оба?»

Упрёки, обращённые к Фортуне, были несправедливы, ведь стоило поручику обратиться к богине, как колесо судьбы пришло в движение. Входная дверь дома Хватовых чуть слышно скрипнула, и на крылечке появилась женская фигура в сером платье.

Эта фигура, а особенно её талия, очень тонкая, показалась Ржевскому знакомой. И таким же знакомым показался молодой женский голос, который в крайнем волнении произнёс:

— Александр Сергеевич? Пушкин?

Пушкин повернулся на звук, а затем и вовсе встал в коляске во весь рост, чтобы строго произнести:

— Да, это я, мадам. Полагаю, вы догадались, зачем я здесь.

Поэт, стоя в экипаже, почти заслонил Ржевскому обзор, и всё же поручик сумел разглядеть, как Адель Хватова сошла с крылечка и покаянно склонила голову.

— Ах, я знаю. Простите меня. Мне очень стыдно.

— Тогда верните то, что взяли! — громовым голосом потребовал Пушкин.

Дама вжала голову в плечи:

— Прошу вас: тише. Я боюсь, что нас услышат.

— Муж? — уже не так громко спросил поэт.

— Или его матушка, — ответила Адель Хватова. — Вообразите, что моя свекровь подумает, если услышит, что я разговариваю с мужчиной, которого она минуту назад отказалась принимать.

Пушкин задумался, как будто и впрямь пытался это вообразить, а затем его осенило:

— Так вот в чём дело!

Адель Хватова молитвенно сложила руки:

— Прошу вас: не кричите.

Поэт заговорил приглушённо:

— Так значит, слуга отнёс мою карточку матушке вашего мужа, а не вам?

— Да. — Дама кивнула. — Но я была в соседней комнате и услышала доклад слуги. И поняла, что вы пришли ко мне.

Пушкин не смог удержаться от тихого смешка, а затем обернулся к Ржевскому:

— Экую шутку сыграло с нами слово «хозяйка»! Хозяйкой-то оказалась другая.

— Да, — нехотя согласился поручик. — Сведения, добытые разведкой, оказались неполными. Кто же знал, что в доме живут не только муж с женой!

Адель Хватова наклонилась чуть вбок, чтобы лучше разглядеть того, с кем разговаривал Пушкин. Поэт, стоя в экипаже, заслонял ей обзор, а Ржевский понял: «Вот отличный случай взять реванш и вообще взять много чего от жизни! Закрутить, наконец, роман, а то уже три недели — и всё никак».

Поручик прекрасно помнил, как Хватова осмеяла его минувшим днём и не поверила, что перед ней друг Пушкина. Но теперь-то она посмотрит на всё другими глазами! И будет ужасно взволнована своим открытием! А если это чувство в