Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

— Кто тебя подкупил? Небось, шпион какой-нибудь? Он тебе — деньги, а ты ему — бумаги моего барина? Так было?

Лакей снова сделался наглым и самоуверенным. Глядя прямо на Никиту, он возразил:

— Что ты плетёшь? Шпион… подкуп… А всего три листка пропало! Может, завалились куда. Может, сквозняком унесло.

Слуга Пушкина опять впал в странную задумчивость, но очень скоро ответил:

— А! Вот оно что: тут не шпион был, а женщина приходила.

Лицо лакея побледнело и вытянулось, а Никита шагнул вперёд, как будто его легонько толкнули в спину. Ширма, за которой стояла Тасенька, еле заметно дрогнула, но Ржевский не придал этому значения.

— Ну? — грозно спросил Никита. — Хороший из меня гадатель?

Ему не ответили, и он продолжал:

— Приличная с виду женщина. Она тебе денег дала, чтобы ты украл ей несколько листков у моего барина. На воровство тебя подбила.

— Не… не было этого, — уже совсем другим, испуганным, тоном произнёс коридорный лакей. — Да и зачем приличной женщине меня на воровство подбивать?

Никита в очередной раз начал к чему-то прислушиваться. Ржевскому даже показалось, что из-за ширмы, за которой пряталась Тасенька, слышен тихий, едва уловимый шёпот. «Что это может значить?» — подумал поручик, а слуга Пушкина меж тем вышел из задумчивости:

— Барин мой — поэт известный. Книжки его влёт раскупаются. Но не всем людям довольно книжек. Есть люди, которые желают ещё и суп-вонир.

— Чего? — не понял коридорный лакей, а Никита опять к чему-то прислушался.

— Су-ве-нир, — по складам произнёс он. — То есть вещь, которая про барина моего напоминает. Вещь сама по себе грошовая — ценная только тем, что к ней мой барин прикасался. Вот и пришла к тебе женщина, которая хотела сувенир, то есть листки со стихами. Сказала небось, что у моего барина целая гора этого добра. Дескать, он и не заметит пропажу.

Лакей побледнел ещё больше, но не сдавался:

— Я ничего не брал.

Никита опять ненадолго принял задумчивый вид, но заговорил прежде, чем собеседник успел опомниться.

— Ты зачем в коридоре поставлен? За порядком следить. А если кто-то таскает из номеров сувениры, это непорядок. Когда об этом слух пойдёт, то ни один известный человек в вашей гостинице останавливаться не станет. Кому ж понравится, когда у него вещи пропадают, даже если по мелочи! Вот и выгонит тебя хозяин.

— Почему меня? — тихо спросил коридорный лакей.

— Мы с барином на тебя жаловаться станем, — пояснил Никита. — Так что хозяин твой будет знать, по чьей милости у гостиницы дурная слава.

— То есть по вашей милости дурная слава будет?

— По твоей! По твоей милости!

— Так я ж не брал ничего!

— Ты или не ты, а пропали листы, — в рифму произнёс слуга Пушкина. — И если не ты, то тебе же хуже. Если б ты помог нам листы вернуть, мы бы и жаловаться не стали, а если ты помочь не можешь, то нам с барином одна дорога — жаловаться. Авось кто другой поможет…

Лакей вдруг упал на колени.

— Ваша правда. Всё так! Всё так! Приходила искусительница. Подбила меня на грех.

Пушкин и Ржевский разом ахнули. Кто бы мог подумать, что Никита способен так ловко вести допрос. «Ай да слуга!» — подумал поручик и даже не заметил, что шёпот из-за ширмы, за которой пряталась Тасенька, стал как будто громче.

— Звать её как? — спросил Никита.

— Не назвалась.

— А выглядела как?

— Как барыня. Молодая. Талия тонюсенькая. Такие только у молодых барынь или барышень бывают.

Никита усмехнулся:

— А кроме талии ты ничего не запомнил?

— Волосы тёмно-русые, кудрявые. Завивает, видать. Глаза — не знаю. В глаза я не смотрел.

— Одета как?

— Шляпка серая, и остальная одежда тоже серая.

Слуга Пушкина в который раз задумался, а из-за ширмы опять послышался едва уловимый шёпот.

«Что за наваждение?» — подумал Ржевский. Он даже подошёл поближе к ширме, чтобы прислушаться, но Никита возобновил допрос лакея, заглушая все звуки:

— А теперь рассказывай, как ты с этой барыней сговаривался. Где это было?

— Здесь и было, — ответил лакей. — В коридоре. Пришла искусительница и давай выспрашивать про господина Пушкина: «Где его номер? А где он сам?» Сперва просила дать ей посмотреть номер, когда там никого не будет. Но я сказал, что нельзя. Тогда искусительница уговорила меня, чтобы я добыл ей листки, на которых собственной рукой господина Пушкина стихи написаны. Я согласился. Подумал, что беды не будет, ведь листки — вещь не ценная, а искусительница мне обещала за них пять рублей ассигнациями.

— А после что было?

— Я ей говорю: «Ладно. Обождите меня где-нибудь подальше от номера, а через полчаса на заднем дворе встретимся».

— Значит, во дворе ты ей листы передал?

— Да.

— А затем она куда направилась?

— Не смотрел.

— Со двора-то вышла?

— Вышла, конечно. Кажись, извозчика взяла.

— Одного из тех, что перед гостиницей всё время стоят?

— Да.

На несколько мгновений в комнате повисла тишина, которую нарушил звонкий возглас Тасеньки, донесшийся из-за ширмы:

— Скорее идёмте допрашивать извозчиков!

* * *

Коридорный лакей не слишком удивился, когда Тасенька вышла из-за ширмы.

— А! Так вот куда девка делась, — заметил он, но Ржевский не стал поддерживать эту беседу и быстро вытолкал лакея прочь со словами: — Иди. Если что — позовём.

— Спасибо, Никита, — меж тем произнесла Тасенька. — Ты нам очень помог.

Слуга Пушкина смущённо улыбнулся:

— Я ведь только за вами повторял, барышня.

— Так вот откуда шёпот! — воскликнул Пушкин. — Значит, это вы, Таисия, суфлировали из-за ширмы?

— Да.

Ржевский, закрыв дверь за лакеем, обернулся:

— Погодите. Так это не Никита вёл допрос? Это Таисия Ивановна? А я-то думаю: «Что за наваждение! Вроде кто-то шепчет, а вроде и нет».

— Да, я подсказывала Никите, — призналась Тасенька. — И он всё правильно делал — не пытался повторять за мной точь-в-точь, а пересказывал мои вопросы и рассуждения. Только на слове «сувенир» запнулся.

— Ловко вышло! — заметил Пушкин, а Тасенька зарделась, ведь эта похвала касалась не только Никиты, но и «суфлёра».

Ржевский задумался:

— Мы бы и сами справились, если б Никита не сглупил.