Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

ней поддержать, то волнение из-за открытия станет волнением иного рода. Адель Хватова будет волноваться всякий раз при воспоминании о мужчине, которого недооценила.

Когда Ржевский становился причиной волнений у дамы, то остальное происходило само собой. Так что теперь поручику оставалось только вызвать лавину страстей, а затем спокойно ждать результатов… день или два, самое большее — неделю.

— Дай-ка выйти, — сказал он Пушкину, легонько толкнув, так что поэт волей-неволей выпрыгнул из коляски на сухую тропинку, а следом на тропинке оказался Ржевский.

Как и следовало ожидать, Адель Хватова при виде поручика тихо ахнула:

— Это вы?

Тот осклабился.

— Да, мадам. Это я. — Улыбнувшись более приветливо, он спросил: — Теперь вы мне верите? Верите, что я приближен к поэтическому Олимпу?

— Да, — пробормотала Адель. — Если б я знала…

Ржевский вздохнул нарочито грустно.

— А ведь я мог вас с Пушкиным познакомить. Может, он даже отдал бы вам пару листков со своими стихами. Но вы предпочли преступный путь.

Дама тоже вздохнула:

— Я уже сожалею об этом. И сожалею, что не поверила вам.

Дело шло как нельзя лучше. Ещё один вздох дамы мог стать началом лавины страстей, которую не остановить. Ещё один только вздох! Но всё испортил Пушкин.

— Как? — пробормотал он, с изумлением глядя на Ржевского. — Выходит, ты её знаешь? И мне ничего не сказал. А ещё другом называешься!

Благоприятное впечатление, произведённое поручиком на даму, испарилось. Её лицо, освещённое светом из окна, приобрело такое же выражение, как при первой встрече в гостинице. Хватова стала неприступной и недоверчивой.

— Так вы друг или не друг Пушкина? — с подозрением спросила она.

Ржевский понял свою оплошность. Ведь он мог четверть часа назад, по дороге в переулок, рассказать Пушкину, как нечаянно встретил Хватову минувшим днём. Сказал бы, что вспомнил о ней лишь недавно и что по приметам это та самая дама, которая похитила бумаги.

Поэт наверняка попенял бы другу за забывчивость, но зато сейчас не распекал бы и не испортил бы всю игру. Лавина страстей, которую Ржевский хотел вызвать, остановилась в самом начале пути. Теперь дама была не в том состоянии, чтобы в ближайшее время отдастся на волю чувств, то есть отдастся поручику.

Меж тем Пушкин продолжал удивляться:

— Почему ты утаил, что знаком с ней?

— Я не знаком, — начал оправдываться Ржевский. Раз уж не удалось завоевать благосклонность Хватовой, следовало хотя бы спасти дружбу с Пушкиным. — Я заметил её днём в гостинице, пытался познакомиться, получил от ворот поворот. Ни имени, ни адреса не выведал. Так что пользы от этой встречи не получилось ни малейшей. Ну, рассказал бы я тебе. И что? Где искать даму, я всё равно не знал.

— Тоже мне друг! — Пушкин укоризненно покачал головой.

Адель Хватова повторила свой вопрос, на этот раз обращаясь к поэту:

— Так он ваш друг или нет?

Пушкин хмыкнул и ответил весьма тепло:

— Друг.

— Ну прости меня, — сказал Ржевский, чтобы закрепить примирение.

— Ладно. Бог с тобой, — ответил поэт.

Ржевский оглянулся на Адель Хватову в надежде, что теперь, когда дружба с Пушкиным подтверждена, дама станет благосклоннее. Но, увы, всё осталось по-прежнему. Хватова, смерив поручика холодным взглядом, обернулась к поэту и вкрадчиво произнесла:

— А меня вы тоже прощаете, Александр Сергеевич?

Пушкин задумался, а затем потребовал:

— Верните то, что взяли.

Дама пришла в замешательство.

— Я… — начала она, но замолчала, а затем произнесла просительным тоном: — Может быть, вы оставите мне эти листы? Для вас они — пустяк, а для меня — драгоценность.

— Из-за пустяка я бы сюда не приехал, — возразил Пушкин.

— Но почему они важны для вас? — спросила Хватова.

— Вы ведь читали, что там написано? — в свою очередь спросил поэт.

— Да.

— Значит, вы понимаете, что я могу поплатиться свободой, если эти листы окажутся в руках недоброжелателя.

— Свободой? — искренне удивилась Хватова. Как видно, она не понимала, поэтому Ржевский пояснил:

— Господин Пушкин по вашей милости может угодить в Сибирь. И вот тогда, полагаю, вам будет по-настоящему стыдно. Сгорите со стыда. Одна шляпка от вас останется.

— В Сибирь? — Хватова ахнула и прижала руки к груди. — Я не предполагала…

— Но вы же читали, — напомнил ей Пушкин. — Или вы не поняли смысла этих стихов?

— Написано весьма смело, — ответила дама. — Чтобы выразить сочувствие преступникам, отправленным в Сибирь, нужна решимость. Но неужели из-за одного сочувствия вы можете понести наказание?

— Могу, — сказал Пушкин и добавил. — Я вижу, Адель, что вы не желаете мне зла, поэтому просто прошу: верните листы. Если хотите, я могу дать вам взамен другие. Но эти верните.

Дама скорбно вздохнула и со слезами в голосе произнесла:

— Не могу вернуть.

Ржевский выступил вперёд.

— Не можете или не хотите? — спросил он.

— Не могу, — повторила дама. — У меня их нет. Я их отдала.

— Что⁈ — вскричал Пушкин, забыв о просьбе дамы говорить тише. — Кому⁈ Кому⁈

Однако Хватова от волнения тоже забыла, что ей грозят неприятности, если муж и свекровь услышат разговор. Всё так же со слезами в голосе дама рассказывала:

— Я отдала их приятельнице. Она обещала мне устроить публикацию моих стихов в журнале, который выходит в Петербурге. Однако это очень серьёзная услуга, поэтому взамен меня попросили…

— Выкрасть у Пушкина листки со стихами, — догадался Ржевский.

— Она сказала «раздобыть», — поправила Хватова. — И поначалу я надеялась, что мне не придётся ничего похищать. Я думала, что смогу найти то, что мне нужно, в мусоре. Я обратилась к коридорному лакею, но оказалось, что господин Пушкин никаких бумаг не выбрасывает. Тогда лакей сказал, что может взять несколько листов из тех, которые лежат на секретере.

— А разве не вы предложили это лакею? — строго спросил поручик. — Уверяли, будто у господина Пушкина столько бумаг, что он и не заметит пропажу. Соблазнили лакея пятирублёвкой.

— Соблазнила? — Адель Хватова в который раз удивилась, и опять совершенно искренне. — Лакей сам предложил, а я, признаюсь, не стала отказываться. Ах, мне так стыдно!

— Ну и шельма этот лакей, — пробормотал Пушкин. — Ведь нам он всё наоборот представил.

Проникшись сочувствием к